nik191 Среда, 25.11.2020, 23:07
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1099]
История искусства [279]
История науки и техники [308]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История. События и люди.

Великий актер земли русской (К столетию со дни рождении П. С. Мочалова)

П. С. Мочалов, знаменитый русский драматический артист (К 100-летию со дня рождения)

 

 

 

Великий актер земли русской

 

(К столетию со дни рождении П. С. Мочалова)

 

«Сценическое искусство есть искусство неблагодарное, потому что оно живет только в минуту творчества и, могущественно действуй на душу в настоящем, оно неуловимо в прошедшем. Как воспоминание, игра актера жива для того, кто был ею потрясен, но не для того, кому бы хотел он передать свое о ней понятие,»

—такими словами В. Г. Белинский начинает свою знаменитую характеристику игры гениального актера Павла Степановича Мочалова в роли Гамлета.

И действительно: сценическое, искусство неуловимо в прошедшем. Было время, всего полвека тому назад, когда гений Мочалова потрясал души зрителей, вызывай в них целую гамму ощущений, слезами заливая весь театр и в жилах зрителя намораживая кровь, — скажу я, пародируя известные слова Гамлета...

И вот теперь, когда мы готовимся праздновать столетие со дня рождении этого замечательного самородка русской сцены, этого Пушкина русского сценического искусства, мы одушевлены по отношению к нему только благодарной памятью, перешагнувшей через десятилетия и дошедшей до нас в виде предания. Для людей наших дней, Мочалов — это почти миф, сладостный и героический, это образ, получивший титанические очертания, это нечто такое, что представляется необычайно могучим и великим, но что не имеет ясных очертаний даже в нашем представлении. Некогда Мочалов владел толпой и был ее господином— ныне имя его вызывает в толпе лишь умиление бесформенного воспоминания.

Впрочем, гению великого актера земли русской посчастливилось. Если, в силу особых свойств того искусства, вдохновенным служителем которого он был, сам он, уйдя в могилу, не оставил нам ничего, кроме воспоминания о себе, то его игра успела вдохновить идеальнейшего из русских критиков, и этот критик оставил грядущим поколениям такую критическую статью об игре Мочалова, лучше и вдохновеннее которой не имела и до сих пор не имеет вся наша критическая литература о театре.

Только благодаря этой замечательной критике Белинского, наше представление о гении Мочалова принимает все-таки некоторую определенность формы. Чтобы достигнуть таких результатов нужно было, чтобы гений актера вдохновил и гений критика, нужно было, чтобы во времена Мочалова жил, чувствовал, мыслил и работал Белинский. И в этом особое исключительное счастье того замечательного актера, столетие со дня рождения которого на днях празднует вся театральная, вся мыслящая, вся образованная Россия.

Мочалов был актером вдохновения, по преимуществу. Я хотел бы сказать, «актером нутра», ибо это, может быть, было бы нонятнее, но мне думается, однако, что это закулисное определение, определение необыкновенно захватанное руками, как-то плохо сопоставляетсн рядом с именем Мочалова. Понятие «вдохновения» шире и значительно шире понятии «нутра». «Нутреных актеров» русская сцена знала и знает немало, тогда как истинно вдохновенных было у нас немного.

Мочалов был вдохновеннейшим из вдохновенных, причем сила его вдохновенности была так велика, что вдохновение в Мочалове проявлялось то порывами, на протяжении одного исполнения, а то захватывало собой и все исполнение целиком, во всем его объеме, объединяя артиста с поэтом-драматургом, путем таинственной, закрытой в глубинах души и ума творческой работы, умудряя его на гениальную импровизацию, порой достигавшую могущественного полета шекспировской творческой мысли.

В заметке, посвященной памяти умершего Мочалова, Белинский, между прочим, говорит, что Мочалов, одаренный в высшей степени страстной натурой, владел при этом голосом, который способен был выражать все оттенки страстей и чувств:

«в нем были слышны и громовый ропот отчаяния, и порывистые крики бешенства и мщения, и тихий шепот сосредоточившегося в себе негодования,—шепот, который раздавался, бывало, по всему театру, и каждое слово доходило до слуха и сердца зрителя,— и мелодический лепет любви, и язвительность иронии, и спокойно-высокое слово...»

«Голос Мочалова, — говорить дальше Белинский в своей заметке,—был дивным инструментом, в котором заключались все звуки страстей и чувств. Лицо его было также создано для сцены. Красивое и приятное в спокойном состоянии духа, оно было изменчиво, подвижно — настоящее зеркало всевозможных оттенков ощущений, чувств и страстей. При этом он был крепкого здоровья, —обстоятельство очень важное для трагического актера. Ростом он был не высок, но совсем не так, чтобы это могло казаться в нем недостатком на сцене. Сложен был хорошо...»

Вот все, что у нас осталось от внешности Мочалова, вот описание его данных, как актера. Давая эту внешнюю характеристику актера, Белинский горько скорбит о том, что Мочалов

«с молодых лет имел несчастье пренебречь развитием своего таланта и обработкой своих средств, ничего не сделав вовремя, чтобы овладеть ими».

Его игра, порой, была вдохновенно-гениальной, а порой вялой, бесцветной—отсюда противоречивость суждений о нем. Мочалов с первых своих сценических шагов привык надеяться на вдохновение, всего ожидать от внезапных и вулканических вспышек своего чувства, благодаря чему он всегда находился в зависимости от расположения своего духа:

«найдет на него одушевление—и он удивителен, бесподобен; нет одушевления— и он впадает не то чтобы в посредственность— это бы еще куда ни шло— нет, в пошлость и тривиальность».

Белинский утверждает дальше, что в этих последних случаях, даже внешние данные Мочалова торили свою силу и красоту, недочеты же его выступали особенно ярко:    невысокий рост его делался на сцене большим недостатком, вся фигура становилась неприятной, манеры — безобразными.

«Чувствуя внутреннюю скуку и апатию, понимая, что он играет дурно, Мочалов выходил из себя, и, желая насильно возбудить в себе вдохновение, он кричал, кривлялся, ломался, хлопал себя руками по бедрам и от того становился еще нестерпимее».

Но рядом с такими неудачными спектаклями попадались спектакли, когда необыкновенный гений Мочалова творил истинные чудеса, могуществом и необъятностью своего таланта покрывая недочеты физических данных и недостаток изучений роли, а порой даже слабую продуманность образа.

Моментами такого вдохновении Мочалов сглаживал в памяти зрителя иногда целый ряд неудачных спектаклей, и москвичи его обожали, тернеливо вынося порою даже продолжительные периоды вялости артиста для того, чтобы поймать следующий за этим период вдохновенного творчества.

Это был актер, для которого, по-видимому, не были писаны законы искусства. Он творил свободно, порой совершенно субъективно, творил импровизаторски, и в минуту такой вдохновенной импровизации являл необыкновенный по силе, широте и могуществу сценический гений.

Белинский говорит, что для того, чтобы верно оценить такой талант, как Мочалов, надо было часто видеть его на сцене, освоиться с его игрой, изучить его. По огромности таланта, Мочалов был необыкновенным феноменом, но этот талант быль чисто природный , нисколько не развитый ни наукой, ни искусством, всегда зависящий от вдохновения...

«В мире искусства Мочалов—пример поучительный и грустный,—читаем мы дальше у его критика.—Он доказал собою, что одни природные средства, как бы они ни были огромны, но бо  искусства и науки, доставляют торжества только временные, часто человек их лишается в ту эпоху своей жизни, когда бы им следовало быть в полном их развитии»...

Такова судьба гения: даже недостатками своими, даже недочетами своей удивительной деятельности, он открыл миру и грядущим поколениям русских актеров истинные пути для разумной, осмысленной и вдохновенной творческой работы. Являя собой пример удивительный, Мочалов был и всегда будет для русского актера бессменным идеалом, а вместе с тем и поучительнейшим указанием.

О том, как Мочалов играл отдельныя роли, Белинский оставил нам великолепнейшую статью об исполнении гениальным актером роли шекспировского Гамлета. В статье этой сосредоточены отчеты о целом ряде спектаклей с Мочаловым в этой великой роли. Критик не столько разбирает самую игру, сколько стремится передать читателям личное свое впечатление о ней, справедливо полагая, что для этого

«должно возбудить в душах читателей все те потрясения, вместе мучительные и сладостные, неуловимые и действительные, которыми восторгал и мучил зрителей по своей воле великий артист; должно ринуть их в то состояние души человека, когда она, увлеченная чародейственной силой и слабая, чтобы защититься от ее могучих обаяний, предается ей до самозабвения и, любя чужой любовью, страдая чужим страданием, сознает себя только в одном чувстве бесконечного наслаждения, но уже не чужого, а своего собственного»...

Словом, критику должно сделать с читателями то же самое, что делал с ним Мочалов...

Позвольте в заключение напомнить вам, как характеризует В. Г. Белинский игру Мочалова в той сцене трагедии, где король Клавдий, присутствуя на представлении, сам себя уличает в преступлении,—кстати, это едва ли не наиболее вдохновенные строки замечательной статьи.

«Никакое перо,—говорит Белинский, — никакая кисть не изобразит и слабого подобия того, что мы тут видели и слышали. Все эти сарказмы, обращенные то на бедную Офелию, то на королеву, то, наконец, на самого короля, все эти краткие отрывистые фразы, которые говорит Гамлет, сидя на скамеечке подле кресла Офелии во время представления комедии,—все это дышало такой скрытой, невидимой, но чувствуемой, как давление кошмара, силой, что кровь леденела в жилах у зрителей, и все эти люди разных званий, характеров, склонностей, образования, вкусов, лет и полов слились в одну огромную массу, одушевленную одной мыслью, одним чувством, и с вытянувшимся лицом, заколдованным взором, притаив дыхание, смотревшую на этого небольшого черноволосого человека, с бледным, как смерть, лицом, небрежно полуразвалившегося на скамеечке».

Далее, переходя к описанию того момента, когда двор, во главе с испуганным королем, оставляет сцену, Белинский говорит, что Мочалов

«вдруг одним львиным прыжком, подобно молнии, с скамеечки перелетает на середину сцены и, затопавши ногами и намахавши руками, оглашает театр взрывом адского хохота... Нет! Если бы по данному мановению вылетел дружный хохот из тысячи грудей, слившихся в одну грудь,—и тот показался бы смехом слабого дитяти в сравнении с этим неистовым, громовым, оцепеняющим хохотом, потому что для такого хохота нужна не крепкая грудь с железными нервами, а громадная душа, потрясенная бесконечной страстью... А это топанье ногами, это махание руками вместе с этим хохотом? — О, это была макабрская пляска отчаяния, веселящегося своими муками, упивающегося своими жгучими терзаниями... О, какай картина, какое могущество духа, какое обаяние страсти!...»

Две тысячи голосов слились в один торжественный клик одобрения, четыре тысячи рук соединились в один плеск восторга—и от этого оглушающего вопля отделялся неистовый хохот и дикие стоны одного человека, бегавшего по широкой сцене, подобно вырвавшемуся из клетки льву... В это мгновение исчез его обыкновенный рост: мы видели веред собой какое-то страшное явление, которое, при фантастическом блеске театрального освещения, отделялось от земли, росло и вытягивалось во все пространство между полом и потолком сцены и колебалось на нем, как зловещее привидение»...

Так играл великий актер земли русской, так играл Павел Степанович Мочалов, память о котором должна навеки сохраниться, как память о гениальнейшем и поучительнейшем явлении русской сцены.

 

И. Р—к.

 

Московский листок, Иллюстрированное приложение № 43, 29 октября 1900 г.

 

 

Еще по теме

 

 

 

 

Категория: История. События и люди. | Добавил: nik191 (16.11.2020)
Просмотров: 19 | Теги: П.С. Мочалов | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
users online


Copyright MyCorp © 2020
Бесплатный хостинг uCoz