nik191 Пятница, 26.05.2017, 23:50
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1490]
История искусства [162]
История науки и техники [182]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

К 110-й годовщине смерти А.П. Чехова. Часть 1.

 

15 июля 2014 года исполняется 110-я годовщина со дня смерти великого русского писателя Антона Павловича Чехова. Хочу ознакомить читателей сайта с материалами, размещенными в газетах и журналах 100-летней давности, когда отмечалась 10-я годовщина этой даты и когда память о писателе была живой, свое мнение могли высказать те люди, которые были современниками А.П. Чехова, знали его лично, а потому их мнение безусловно представляет значительный интерес.

 

Близкий сердцу.
(Памяти А. П. Чехова).

1904—2-го июля—1914.

«Умер он спокойно, без страданий, среди тишины и красоты летнего рассвета, который так любил всегда. И когда умер, выражение счастья появилось на его сразу помолодевшем лице...»

(Из воспоминаний об А. П. Чехове Ив. Бунина).

 

«Чехов умер,—говорит составитель сборника «О Чехове» В. Брендер,—в тот момент, когда умирала чеховская Россия. Умирала медленно, тихо, незаметно, под салюты, несшиеся с Дальнего Востока».

Это была смерть, всколыхнувшая всю мыслящую Россию, смерть, горько поразившая как раз тогда, когда, казалось бы, чувства уже привыкли ко всяким горьким поражениям. На передовых позициях в армии, переносившей все тяготы и ужасы войны, коротенькая весть: «умер Чехов!» ударила больно по сердцам и заслонила собою окружающее. А на «передовых позициях» русской культуры она оставила неизгладимые следы.

Ушел крупный человек, ушел представитель здорового творчества, носитель славных идеалов русской литературы, ушел наиболее полно и ценно отразивший в себе особенности этого слоя населения—русский интеллигент.

И вот десять лет, отделявшие от того ясного и солнечного летнего утра, когда пронеслась, сея на своем пути истинную скорбь, весть: умер Чехов,—эти десять лет не могут вытравить эту скорбь.

Десять лет, прошедшие со дня смерти А.П. Чехова, были нашею своеобразною эпохою бури и натиска. Умирала в течение этих десяти лет одна Россия и вместо нее народилась другая; крепли и доходили до своего апогея надежды, осуществлялись и снова низринулись в бездну,—и снова расцвели надежды. Сменялись литературные вкусы и школы, то распускаясь пышными розами, то ядовитыми мухоморами, а то и вовсе бесцветными чертополохами. Провозглашались в эстетике лозунг за лозунгом—и не просто провозглашались, но и собирали вокруг себя адептов, которые боролись, горели, сгорали.

Не простые десять лет человеческой жизни прошло с того ясного солнечного дня, когда умер он. И мог ли они смести и его, как смели многих прежних властителей дум не смели. Не смели, потому, что в творчестве, обаятельно-грустном и ироническом, любящим и сетующем,—в творчестве его живет непреходящее, такое, что не умирает с эпохой, что спокойно и уверенно идет из десятилетия в десятилетие, игнорируя всякие бури и натиски.

Сколько лозунгов, фейерверком вспыхнув, сгорело бесследно в это десятилетие! Но не все прошло бесследно в это десятилетие! Но не все прошло бесследно. Не бесследно провозглашались они: эти эфемериды внесли что-то в наши запросы к искусству. И кроме них, ведь, родились и иные лозунги, нашедшие свое оправдание и внедрившиеся в жизнь, в искусство, в творчество. И не можем мы сказать, что наше отношение к искусству и к его задачам теперь таково же, как десять лет назад. Нет, не можем. Многое здесь изменилось, очень многое. Но именно теперь мы начинаем подходить к нему близко, ощущаем в себе потребность изучать его, находить в нем то, что не было нами замечено раньше.

Разве не показатель возврата —нет, даже не возврата, потому что от него никогда не отходили,—а второю подхождения к Ант. Чехову—это любовное тяготение к изучению его личности, проявленное в последние годы изданием его писем, мелких заметок, забытых произведений, записных книжек и пр. пр.!

Это тяготение к Чехову можно истолковать сумерками, нависшими над нашей русской жизнью. Хмурых людей описывал Ант. Чехов, тоскующих по светлой жизни, которая придет, хотя бы и через двести— триста лет, но придет. И вот наше настроение снова так близко подходит к этой хмурости, снова мы объяты тоскливой надеждою, и поэтому идем к Чехову.

Но это не совсем верно. Да, в жизнь снова вторгнулись сумерки и снова стали мы отчасти хмурыми. Но сумерки сумеркам рознь. И хмурость бывает разная. И теперешняя совсем не та, что была прежде. Там, за гранью десятилетий, властвовала в большой мере безнадежность, потому что только при безнадежности можно усыплять себя надеждою —да и надежда ли это!—на то, что будет «через двести—триста лет». Теперь этой безнадежности нет. Цели ясны, путь известен, вот только на этом пути рвы и ухабы—и их нужно как-нибудь обойти: перепрыгнуть или мосты настлать. Но перейти можно. И если есть хмурость, то она идет от каких-то иных, внутренних причин. Она идет от запросов сердца. Что-то внутри опять неладно—и щемит тоска мятущееся сердце. Вот это-то неладное и делает нас хмурыми. Есть ведь запросы сердца, которые не всегда лежат в области объективного. Существуют особенные, исключительные запросы сердца. Какие-то порывы куда-то. Какая-то тоска о чем-то. Это непреходящие порывы. И им отвечал с исключительной чуткостью Ант. П. Чехов.

Он сердцу нашему многое говорит—вот в чем причина его власти над нами. Он сердечен—вот почему мы так привыкли сопрягать творчество его с ним самим. Мы живем его героями, а за ними неизменно всегда видим его задумчивое и милое лицо. Мы смеемся вместе с ним над мелочами—о, какими властными!—жизни,—и в смехе его чувствуем боль, ею боль. Он нам интимен.

За границей давно познали Л. Толстого, потому что он писал об ищущей России. Там понимают Ф. Достоевского, вскрывавшего больную Россию. Но Чехова там совсем не понимают или понимают только отчасти, потому что он писал о тоскующей России. Он писал о тоске, которая понятна только тем, кто ею объят.

Сам он не сразу пришел к своей тоске. И объясняя эту власть тоски над ним, С. Елпатьевский в своих воспоминаниях двумя—тремя фразами вскрывает причину «хмурости», «сумеречности» Ант. П. Чехова:

«Несомненное несчастье для Чехова —говорит он,—то, что он родился в России. С его жадностью к жизни, к краскам ее, с его проникновением красоты, с его огромным дарованием и чисто художественным темпераментом он развернулся бы во всю ширь своего таланта и расцвел бы во всю красоту своей художественной натуры там, где много солнца и красок жизни, где ничто не мешает расти тому, что может расти, где не взваливается на плечи человека ноша, которой он не может нести. А он жил в сумерках русской жизни».

Да, в сумерках русской жизни. Но не проклинал он их, не обрушивался на них гневом и негодованием. На то он был человеком великого сердца. Любящее и многообъемлющее сердце билось в его груди. И как образно и ярко сказал о нем М. Горький!

«Мимо всей этой скучной, серой толпы бессильных людей прошел большой, умный, ко всему внимательный человек, посмотрел он на этих скучных жителей своей родины и с грустной улыбкой, тоном мягкого, но глубокого упрека, с безнадежной тоской на лице и в груди, красивым и искренним голосом сказал:

— Скверно вы живете, господа! Стыдно так жить»!..

Десять лет отделяют нас от того ясного летнего дня, напоенного запахами творящей земли, когда коротко, но обжигая болью, прозвучала весть: умер Чехов. И разве ушла от нас любовь к нему, и разве не чувствуем мы трепет его сердца в трепете своих сердец!? И пусть даже совсем уйдут сумерки нашей жизни—а они уйдут!—пусть заблестит солнце и зацветет наша жизнь всеми цветами радости,—он останется с нами навсегда.

Потому что близкие сердцу не умирают.

А кто нам ближе его?..

Исаак Г.

 

В. О. Ключевский о Чехове.


В бумагах, оставшихся после В. О. Ключевского, оказалось немалое количество набросков разной величины, в которых В. О. Ключевский заносил на бумагу, себе на память, свои соображения по различным вопросам, а также свои впечатления от текущих событий или от прочитанных книг. Порою такия записи принимали на некоторое время форму настоящего дневника; порою дневник прерывался, но знаменитый историк все-же продолжал время от времени набрасывать на бумагу результаты своих размышлений и переживаний.

2 июля, в годовщину смерти Чехова, «Р. В.» напечатали один из таких набросков Василия Осиповича, посвященный характеристике творчества Чехова.

Набросок этот, — пишет А. Кизеветтер, — чрезвычайно интересен и по содержанию, как выражение литературных мнений знаменитого ученого, и по изложению, как образец того, с каким литературным мастерством поверял Ключевский бумаге свои мысли, не только когда он писал для печати, но и когда он беседовал сам с собой, наедине со своей записной книжкой, в часы одиноких размышлений.

Набросок явно отрывочен, и потому он и не представляет полной характеристики всех сторон творчества Чехова, но в нем очень ярко отмечены некоторые струи этого творчества, привлекшие к себе прежде всего внимание Ключевского.

...Кажется, нельзя представить скучнее персонажей Чехова, мелочнее дел, какими они занимаются. Какая серая жизнь, какие тусклые лица, где и зачем откопал их автор? — думает зритель или читатель, готовясь улыбнуться или вздохнуть с самодовольным пренебрежением, и вдруг чувствует, что ни квелая улыбка, ни великодушный вздох ему не удаются. В произведениях Чехова не замечаешь автора, становишься с глаза на глаз с жизнью, т. е. с самим собой, и думаешь: чем же я лучше их, вот этих всех людей?.

Чехов исподтишка смеется над изображаемой жизнью. Но это — не горько смеющийся плач Гоголя, не гневно бичующий смех Щедрина, не тоскующая сатира Некрасова: это — тихая, уравновешенная, болеющая и соболезнующая улыбка над жизнью, не стоящей ни слез, ни смеха, У него не найдешь ни ослепительных образов, ни широко обобщенных типов, ни поразительных житейских столкновений, разбивающих личные существования, ни даже идеалов, затыкающих прорехи мироздания. Всюду под его пером проходит толкущийся на всех стогнах жизни, оттиснутый в миллионах экземпляров, везде себе верный и всегда на себя похожий, выработавшийся в исторический перл создания и царящий над миром средний человек, субстанция ни то, ни се, серая, поношенная, всегда скучная и никогда не скучающая, ежеминутно умирающая и походя возрождающаяся, но не умеющая и не заботящаяся взять себе в толк, зачем она родится, для чего живет и почему умирает.

Нелепость до того нелепа, что становится не досадной, а только смешной или печальной. Художник серых людей и серых будней. Строй жизни, сотканный из этих нелепостей, не рвется.

У Чехова в литературе два предшественника, с которыми он делал, одно дело, но делал по-своему. Гоголь своим горько смеющимся плачем усиленно сгущает на изображаемых лицах темные краски, чтобы сделать эти лица более смешными или отталкивающими, но не касается государственного или общественного порядка, среди которого они живут и подвизаются. Щедрин своим до слез негодующим смехом на спинах своих смешных или жалких героев бичует этот самый порядок, как притон и даже питомник изображаемых им уродов. К такой же дрянной жизни с такими же дрянными людьми Чехов подходит со спокойной и снисходительной улыбкой, не сердится и не обличает, не предъявляет ей требований, которых она исполнить не может, не ищет в ней идеалов, которых она не знает и знать не желает. Ни досада, ни уныние не застилают его наблюдательного глаза, потому что наблюдательность его своеобразна. Чехов смотрел на жизнь сквозь то гоголевское стекло, которое, не соперничая со стеклами, озирающими солнца, передает «движения незамеченных насекомых». Он обладал редким ясновидением бесчисленных микроскопически-мелких недоразумений, странностей и нелепостей, из которых соткалась людская жизнь и которых мы обыкновенно не замечаем, не чувствуем и не стыдимся по привычке к ним или по отвычке от размышления, по притупленности самочувствия и совести, как крепко спящий человек не чувствует, что по нему ползает и кусает его.

На таком темном, даже мрачном фоне жизни «серыми пятнами» толкутся люди со своими глупыми или преступными делами. «Жизнь скучна, глупа, грязна», — говорит хороший человек в «Дяде Ване»...

 

По материалам газет "Сибирская жизнь", "Сибирь", "Русские ведомости" за июль 1914 года.

 

Еще по теме:

К 110-й годовщине смерти А.П. Чехова. Часть 1.

К 110-й годовщине смерти А.П. Чехова. Часть 2.

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (13.07.2014)
Просмотров: 373 | Теги: 1914 г., Чехов | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz