nik191 Вторник, 17.07.2018, 23:58
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1443]
История искусства [199]
История науки и техники [184]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 10

Ф. И. Шаляпин.        Автопротрет

 

 

Ф. И. Шаляпин

Творчество

(начало)

 

Монография Леонида Добронравова. Иллюстрации Петра Бучкина.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Актер

 

VII.

Мы видим Филиппа II в ночной тишине, в сумрачном кабинете, в котором молитвенник, раскрытый на аналое, хранит как бы следы недавних прикосновений.

Филипп II, весь в черном, сидит в кресле у окна, изнеможенно запрокинув голову на спинку кресла. Его лицо, мягко озаренное первым нежным лучом солнца, словно светится еще отблеском костров и золотым сиянием торжественных одежд.

Шиллер и Верди создали романтический рассказ о несчастной любви Филиппа II к молодой жене, а Шаляпин придал этой повести невыразимое и жуткое очарование.

—    В сердце ее любви не было и следа...

В голосе его, недавно звеневшем холодным золотом в минуту обращения к народу, — грусть и печаль неразделенной любви и отчаяние одинокого человека, искавшего в ней единственной отрады на земле.

—    О, не забуду, никогда, как она поглядела печально на мои седины в день нашей первой встречи!

В золотом монолитном колоссе мы видим лицо стареющего человека, с человеческой жаждой любви и с тоскою человеческих разочарований.

—    И так ползут дни печально за днями... А ночь настанет—нет мне ни сна, ни покоя.

В полупримирении, в полуотчаянии поет он о том, что найдет покой „под сводами Эскориала".

На блестящем фоне пышной королевской мантии, испещренной гербами покоренных и унаследованных земель, уродливее и страшнее судорога человеческого страдания, искажающая царственное лицо.

Сердцем Филипп умер, но, прежде чем затвориться „в склепе с окном, у подножия главного алтаря церкви", прежде чем сойти в погребальное подземелье Эскориала, которое дворец таит в себе, как „последний смысл всей своей постройки", ему надо заняться заботами и тревогами, что подтачивают его могущественный трон.

Но Филипп словно только что понял страшный смысл произнесенных им слов. С удивлением, сомнением, нерешительностью, с тайным ужасом, быть может, внезапно проснувшимся при мысли о сыноубийстве, он глухо спрашивает:

Встречая пришедшего к нему для совета великого инквизитора. Шаляпин тонко выразил в грозном короле смирение верного и преданного сына католической церкви.

—    Карлос, мятежный сын, облил мне сердце ядом, — открывает Филипп инквизитору свою тревогу, — на своего отца дерзнул поднять он руку.

—    Как думаешь его ты наказать?

—    О, сурово! В изгнанье, или, — Шаляпин делает многозначительную паузу, готовясь закончить свою мысль, и вдруг голосом золотого идола, вещавшего народу о своей божественной власти, произносит,—или на плату!

—    Изменник, кто б он ни был, всегда достоин смерти, — подтверждает инквизитор.

—    Благословишь ли ты, коль сына предам смерти я, христианин?

И, выслушав одобрение, надломленным голосом произносит:

—    Пусть будет так.

Сцена Филиппа с женой, когда он удостоверяется в ее измене, дышит неисчерпаемым богатством оттенков, расположенных так мастерски и таких тонких, что каждый из них стоит изучать в отдельности. Все они группируются вокруг основного замысла роли, и он отражается в деталях, свидетельствующих о глубокой продуманности этого гениального создания.

В "Дон-Карлосе“ Шаляпин наметил художественную задачу необыкновенной трудности и сложности и разрешил ее с ослепительным мастерством.
И оценить его достижение можно лишь знакомясь с тем материалом, из какого он созидал свой образ.

Для него еще придет время надлежащей оценки.

VIII.

Существуют писатели „unius libri“, артисты — одной роли. Художественным достижениям таких артистов как бы положен определенный предел, перейдя через который, творчество их лишается животворящей силы.

В этом смысле мы можем говорить о диапазоне творчества, о широте его охвата.

Мы ставим художнику в заслугу и в особое достоинство многоразличие его перевоплощений. Мы восхищаемся Толстым, проникавшим в мысли Кутузова и Платона Каратаева, читавшим в сердцах Александра 1 и капитана Тушина.

Для могучего художника нет тайн, и, быть может, это „нет тайн" и рождает великого художника.

Чтобы оценить творчество Шаляпина, мы должны всегда помнить о том, какие диаметрально противоположные образы создал он.

Только что мы познакомились с его королем Филиппом II. Но этот образ, при всем своем великолепии, лишь открывает галлерею шаляпинских образов, столь различных по содержанию, по эпохе, которой они принадлежат, по национальности, наконец, по замыслу художника.

 

"О, Санчо, остров тот - мечта".

Ф. И. Шаляпин в "Дон-Кихоте". П. Бучкин

 

Вот один из подданных короля Филиппа II — Дон-Кихот, рыцарь Ламанчский, этот вечный „кавалер человечества", задуманный Сервантесом „в раскатах смеха и законченный с улыбкой умиления".

Шаляпин создает рыцари „не от мира сего". И если король Филипп II — зверь из бездны, то Дон-Кихот — ангел, посланный Богом на грешную землю, чтобы рассказать ей о благородстве и святости человека.

С первого своего появления, когда, с улыбкой одинаково ласковой для всех, поет он о прекрасной молодости и о светлых мечтаньях, и до той минуты, когда пошлость и житейская грязь рассеяли всю его радость, — пред нами он, этот „рыцарь Господень", умиляющий человечество уже несколько столетий.

В минуту смерти его Санчо жалуется:

—    Господин... Вы умираете... Но вы обещали мне остров...

И умирающий рыцарь надломленным голосом, с грустью человека, узнавшего жизнь, отвечает:

—    Санчо... Остров тот—мечта...

Ореолом святости окружил Шаляпин этот образ. И, глядя на него, словно перечитываешь страницы Сервантеса.

Каждый жест, каждая поза Дон - Кихота- Шаляпина веют необыкновенным изяществом и тем душевным благородством, какое нисходит на человека, как дар, посланный для того, чтобы выделить его из миллионов ему подобных.

Таков он был, вооруженный против всякой неправды, странствовавший на тощем своем Россинанте по полям и долинам Андалузии, открытый сердцем для любви и погибший жертвой обмана.

Всю его незлобивую и чистую душу освещает Шаляпин последней предсмертной интонацией:

—    Я, рыцарь Твой, за правду был всегда. Господи! Прими дух мой!

Он умирает стоя, как рыцарь, и только из мертвых рук вываливается его копье.

IX.

С вершин романтизма Шаляпин опускается в недра томной души Ерёмки во "Вражьей силе", — этого, по выражению Мусоргского, „российского Бертрама".

Все темно, все загадочно в этом пьяном кузнеце. Но то сам он несчастен, плывя по течению, куда судьба несет, пьяный, безвольный, не то воплощает он в себе какую-то черную силу и действует „с умом", с тайным каким-то замыслом, подстрекая Петра на преступление.

"Ты, купец, на меня не сердись,
А Еремке-то пониже поклонись!.."
Ф. И. Шаляпин (Еремка) во "Вражьей силе"  П. Бучкин

Ерёмка - не Мефистофель; Мефистофель — определеннее. В Ерёмке одинаково живут и Бог и черт. Он необыкновенно сложен; переливы его души - неуловимы.

Шаляпин создает лохматого, полупьяного кузнеца, с необыкновенно замысловатым выражением лица.

Он щурится все время и не разобрать — от добродушия ли, оттого ли, что от пьянства глаза у него заплыли, или оттого, что один он знает что-то такое, чего никто не знает.

Когда он веселым пьяным голосом поет Петру:

— Ты купец на меня не сердись, а Еремке-то пониже поклонись, — в веселье его страшное что-то чувствуется, какая-то особенная власть и сила.

 Сверкнут глаза его диким огнем — и потухнут. И снова лицо его кривится блаженно пьяной улыбкой, за которой, однако, светится что-то, особенный свет.

Сидит он у печки, почесывается, переговаривается с девушками, и, кажется, ничего ему больше не нужно — и пьян и весел.
Но глаза нет-нет—зорко нащупывают в толпе Петра, будто привораживают его.

В сцене проводов масленицы он, огромный, нескладный в своем полушубке и странно подвижный вертится в веселой толпе, то словно становясь меньше ростом, то вырастая над нею.

Ни одно из настроений его, ни одну из интонаций Шаляпин не доводит до полной определенности: простота мигом переходит в загадочность; загадочность—едва внимание насторожилось его—превращается в добродушие, но до поры, до времени, пока в веселом лице не проступит что-то жесткое, нечеловеческое.

Понимаешь Еремку, что-то открывается в нем, когда один идет он по пустой площади к кабаку.

Идет, приплясывая и потряхивая деньгами в руке.

Ну, конечно, это он—темный, страшный, герой наш—Зеленый Змий, опутавший всю Россию своей крепкой сетью, он—великий паук, выткавший неразрываемую свою паутину.

В его речах, по внешности таких обыкновенных, таится непреодолимое очарование зла, которое праведники наши назвали соблазном.
Это не простой кузнец. По виду кузнец, но на самом деле кует он недолю людскую. Высокое мастерство Шаляпина здесь сказалось в необыкновенно сложной живописи полутонов, полунастроений, противоположных, неожиданных, но в целом сливающихся в одно гармоническое и прекрасное создание.

Еремка, быть может, наиболее загадочный, нерасшифрованный его образ.

При создании Еремки, как и при создании Варлаама в "Борисе Годунове", Шаляпин раскрывает мистицизм быта, те тайные силы, что живут за внешним, прочным укладом жизни.

И Еремка и Варлаам — два художественных, различных решения одной загадки, чрезвычайно национальной и только в России возможной, в стране, где возможны и о. Сергий Толстого, и юродивые, и внезапные праведники, и такие же грешники.

Шаляпин, как русский артист, заглянул в самые недра русской души, и те тайны, какие он постиг, выявил в своих сценических созданиях.

X.

Какой бы из образов Шаляпина мы ни взяли — в каждом из них мы встречаемся с характерной для его творчества чертой: оно не знает сценических ролей, но создает только типы, которые, по условиям сценического действия, оживают в обстановке „трех стен".

В каждом из своих созданий Шаляпин выдвигает общие черты, существенные, главные, располагая черты второстепенные в строгой подчиненности главным.

Поэтому мы не видим у него лишних жестов, этих ужасных театральных „общих мест"; соблюдая художественную экономию, он даст mахimum впечатления при minimum'е линий и штрихов.

Его творчество объективно, в лучшем смысле, что видели мы, изучая его короля Филиппа II. Оно пробуждает в нашем сознании богатство ассоциаций, что сопутствует каждому совершенному художественному произведению.

Я не говорю о таких, широко известных его созданиях, как Борис Годунов, Мефистофель, Мельник. Но и в них, при устойчивости основного замысла, при неизменяемости его— форма выражения каждый раз иная; каждый раз мы видим не точную копию одного, отлитого образа, но новую редакцию его.

Это свидетельствует о непрерывном росте художника и о неисчерпаемости его фантазии.

К некоторым образам Шаляпин возвращается редко, как, например, к Сальери. Но тем ярче выступает тогда невыразимое совершенство пушкинской поэзии, ибо с каждым новым выступлением артист показывает углубление формы и изощрение тех средств, при помощи которых блеск пушкинского стиха является во всей своей красоте.

Работа над Сальери—тонкая, филигранная работа, совершенство которой постигаешь, изучая параллельно текст „Моцарта и Сальери".

„Сальери" — самое изысканное из шаляпинских созданий; оно поражает богатством и красотой оттенков, воспроизводящих чистую поэзию, и потому Шаляпин редко выступает в этом своём творении пред публикой, ищущей в театре прежде всего внешней интересности действия, ярких красок, эффектных положений.

„Сальери", мне кажется, выиграет при исполнении на концертной эстраде больше, нежели в оперном театре.

Все образы Шаляпина, по преимуществу, образы трагические; трагедия отцовской любви (Мельник, Пилаканта в „Лакме"), безумие единой мечты (Досифей в „Хованщине"), исторические герои (Олоферн, Иоанн Грозный, Борис Годунов, король Филипп II)—все его лица веют суровым дыханием трагедии.

Шаляпин — актер трагический. Эта репутация за ним установилась давно и прочно. Но иногда, как бы для того, чтобы выйти из сумерек трагедии в ясный день жизни, с ее смехом и радостью, он создает комического Фарлафа или хитрого Дон-Базилио, этого героя Бомарше и Россини.

Видя его в „Севильском цирульнике", вспоминаешь совет Бомарше, данный Сальери: „Перечти „Женитьбу Фигаро".

Шаляпинский юмор меток, ярок, остер. И в нем так же, как и во всех других свойствах его творчества, отражается внимательное изучение натуры, что делает и комических его героев столь близкими нам, как будто мы однажды видели их где-то, и впредь часто вспоминаем их, как старых, милых и смешных наших знакомых, (смешных—в смысле веселых, а не достойных осмеяния).

Создания артиста живут и умирают вместе с ним. И только образы его, закрепленные художниками, грядущим поколениям дадут лишь неполное представление о том, какое богатство творений создал артист могучим гением своим, глубоким замыслом и равным ему совершенством исполнения.

 

По материалам журнала "Нива" № 37, 1918 г.

 

 

Еще по теме:

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 1

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 2

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 3

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 4

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 5

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 6

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 7

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 8

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 9

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 10

Ф. И. Шаляпин. Творчество. Часть 11

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (01.05.2018)
Просмотров: 29 | Теги: творчество, Шаляпин | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный хостинг uCoz