nik191 Вторник, 14.08.2018, 20:12
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1136]
История искусства [196]
История науки и техники [174]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

Дмитрий Иванович Писарев (К пятидесятилетию его кончины)

 

 

 

Дмитрий Иванович Писарев

 

(К пятидесятилетию его кончины).

 

Пятьдесят лет тому назад, 4-го июля 1868 г., внезапно оборвалась жизнь одного из крупнейших представителей русской публицистической критики—Дмитрия Ивановича Писарева.

Писарев погиб совсем еще молодым человеком, 27 лет от роду. И в 27 лет он сумел приобрести широкую популярность среди своих современников, сделаться, поистине, „властителем дум" второй половины шестидесятых годов.

Крайности философскаго сrеdо, тенденциозность некоторых литературных мнений Писарева, конечно, неоспоримы. Однако, они с избытком искупаются огромным, брызжущим талантом его. Писарев никогда не оставляет равнодушным: ни тогда, когда мы с ним соглашаемся, ни тогда, когда мы всеми силами души протестуем против его взглядов.

В отточенном, увлекательном слоге Писарева, в самой манере его излагать свои мысли есть что-то волнующее, будирующее. Точно какой-то смерч живых, ярких образов, остроумных, пусть нередко парадоксальных мыслей налетает на вас—вот первое впечатление от статей Писарева. Не даром Писарев был и остается любимцем молодежи. Молодежь ценит Писарева за тот дух жизни, который веет с каждой страницы его писаний. Глубоко ошибаются не чересчур строгие, на наш взгляд, „ценители и судьи", которые считают чтение Писарева „вредным” чтением. Крайностей, парадоксов у Писарева, конечно, не занимать стать, но ведь в крайности и парадоксы не впадает лишь тот, кто не холоден и не горяч, кто, иначе говоря, ко всему глубоко безразличен и равнодушен. От крайностей и парадоксов освободиться очень легко — достаточно приобрести известную умственную зрелость; от безразличия и равнодушия несравненно труднее избавиться. Последователем Писарева в наше время, конечно, немыслимо сделаться человеку с установившимся миросозерцанием; но пройти через полосу „писаревщины”, хотя 6ы видоизмененной, почти неизбежно для каждого, чья мысль работает пытливо и не удовлетворяется готовыми трафаретами.

Присмотримся, однако, поближе к основным чертам литературной физиономии безвременно угасшего критика.

Писарев постоянно называл себя и своих единомышленников „мыслящими реалистами". Какое содержание он вкладывал в этот термин—разъясняет его статья „Реалисты". Основное различие между реалистами и всеми не реалистами, эстетиками, например, заключается, по мнению Писарева, в существовании у реалистов одной высшей руководящей идеи и в отсутствии ея у не реалистов.

Это—идея общей пользы или общечеловеческой солидарности, являющаяся одним из основных законов человеческой природы, частые нарушения которого порождают почти все страдания человечества. Идея общей пользы сводится к положению, что „сознательный и глубоко расчетливый эгоизм зрелого человека" предписывает ему работать на общую пользу, так как, во-первых, „человеку для его собственного благосостояния необходимо общество других людей", и так как, во-вторых, „чем успешнее развивается общество, тем приятнее живется каждому из его членов". Порождаемая эгоистическими стремлениями работа реалистов на общую пользу только в том случае будет продуктивной, если реалисты не погрешат против закона "экономии умственных сил", т.-е. будут „браться только за те работы, которые могут принести обществу действительную пользу"...

Но, чтобы соблюдать такую экономию, надо, прежде всего, уяснить себе до полной ясности, что полезно обществу и что бесполезно. Из всех возможных сфер деятельности занятия естествоведением представляются Писареву наиболее продуктивными, так как, „только одни естествоиспытатели, раздвигающие пределы науки новыми открытиями, работают для человечества вообще, без отношения к отдельным национальностям и к различным условиям места и времени". Если естествознание надежнейший друг каждаго последовательнаго реалиста, то эстетика является его злейшим врагом.

„Эстетика и реализм,—говорит Писарев,—находятся в непримиримой вражде между собой... реализм должен радикально истребить эстетику, которая в настоящее время отравляет и обессмысливает все отрасли нашей научной деятельности... эстетика есть самый прочный элемент умственного застоя"...

„Эстетика, безотчетность, рутина, привычка, это все совершенно равносильные понятия. Реализм, сознательность, анализ, критика и умственный прогресс — это также равносильные понятия, диаметрально-противоположные первым".

Стремление „истребить эстетику" и руководило Писаревым, когда он писал своих „Реалистов". Беспощадно расправившись с искусствами пластическими, тоническими и мимическими, он соглашается, однако, сделать некоторое исключение для поэзии. Поэты, по его мнению, имеют право на общественное внимание, но для этого они должны стремиться к тому, чтобы, подобно другим „мыслящим реалистам", приносить обществу и человечеству действительную и несомненную пользу. Этого они достигнут, если окажутся способны удовлетворит следующим условиям:

„Истинный, полезный поэт, — говорить Писарев,—должен знать и понимать все, что интересует самых лучших, самых умных и самых просвещенных представителей его века и его народа. Понимая вполне глубокий смысл каждой пульсации (биения) общественной жизни, поэт, как человек страстный и впечатлительный, непременно должен всеми силами своего существа любить то, что кажется ему добрым, истинным, прекрасным, и ненавидеть святой и великой ненавистью ту огромную массу мелких и дрянных глупостей, которая мешает идеям истины, добра и красоты облечься в плоть и кровь и превратиться в живую действительность. Эта любовь, неразрывно связанная с той ненавистью, составляет и непременно должна составлять для каждого поэта душу его души, единственный и священный смысл его существования и всей его деятельности.

„Я пишу не чернилами, как другие, — говорить Берне,—я пишу кровью моего сердца и соком моих нервов". Так и только так должен писать каждый писатель. Кто пишет иначе, тому следует шить сапоги и печь кулебяки".

Предъявляя такие требования к истинным поэтам, Писарев заявляет, что в России "их нет, никогда не было, никогда не могло быть—и, по всей вероятности, долго еще не будет". История русской литературы представляется Писареву своего рода аравийской пустыней, так как в прошлом „у нас были или зародыши поэтов, или пародии на поэта".

Зародышами поэтов Писарев считает Лермонтова, Гоголя, Полежаева, Крылова и Грибоедова; в числу же пародий относит Пушкина и Жуковскаго. Зародыши, но словам Писарева, заслуживают нашего уважения уже потому, что не могли развернуться вследствие внешних причин ("силы-то у них были, но не было ни впечатлений ни простора"); пародии же на поэта никакого снисхождения со стороны Писарева не вызывают.

"Так как эти господа,—заявляет критик,—уже теперь ничем не связаны с совершенным развитием нашей умственной жизни, то мы можем надеяться, что их прославленные имена скоро забудутся, или, по крайней мере, превратятся для русских людей в такие же пустые звуки, в какие уж давно превратились имена Ломоносова, Сумарокова, Державина и всяких других бардов прошлого столетия".

Свой легкомысленный и несправедливый приговор Писарев обещается подтвердить особой статьей о Пушкине, даже историческое значение которого он отрицает, находя, что создателем новой литературы является не Пушкин, а Гоголь.

Свое обещание Писарев постарался выполнить. В статье "Пушкин и Белинский" он задался неблагодарной целью развенчать величайшего русского поэта, доказывая попутно неосновательность тех похвал, которые расточал по его адресу величайший русский критик. Главная ошибка Писарева заключалась в том, что он применил публицистический метод к литературному материалу, который требовал совершенно иных критических приемов. Выхватывая отдельные произведения, стараясь показать их несоответствие с миросозерцанием мыслящих реалистов, Писарев употреблял все усилия, чтобы выставить Пушкина смешным и ничтожным кропателем пустых стишков. В своем полемическом увлечении Писарев мог серьезно доказывать, что Онегин—двойник Пушкина, а это давало ему основание с торжеством утверждать, что умственный и нравственный уровень „москвича в Гарольдовом плаще" и поэта тожественны.

Гораздо снисходительнее Писарев отнесся к Белинскому, которого он выставляет жертвой столь ненавистного ему эстетического взгляда на явления литературы и жизни.

„Читатель должен помнить,—говорит Писарев в оправдание Белинского,—что он стоит на рубеже двух противоположных миросозерцаний, и в его могучей личности совершается мучительный переход к тому строю понятий, с которым даже до настоящей минуты не успели еще освоиться и помириться солидные люди нашей литературы. Во время такого перехода, колебания, ошибки и внутренние противоречия оказываются неизбежными даже и для самых сильных и здоровых умов".

Основываясь на изложенном совершенно ошибочном отзыве о Пушкине, было бы все-таки большим заблуждением полагать, что Писарев совсем был лишен критического чутья. Он, безусловно, обладал им, но нередко насильственно заглушал его, побуждаемый тенденциозным желанием „быть самым последовательным русским писателем", т.-е. ни в чем не отступать от основ своего миросозерцания.

Наличность критического чутья Писарев доказал отдельными очень меткими и здравыми суждениями своих статей о Гончарове, Тургеневе и Писемском („Базаров", „Писемский, Тургенев и Гончаров", „Женские типы в романах и повестях Писемскаго, Тургенева и Гончарова"). В особенности удались Писареву характеристики Базарова и некоторых тургеневских героинь, например, Аси, Натальи. Тем не менее, и на этих статьях лежит отпечаток присущей Писареву тенденциозности.

Весьма произвольна, например, его оценка произведений Гончарова. Обрушившись на автора „Обломова" за его уравновешенность и спокойную объективность, Писарев заявляет, что в романах Гончарова он замечает „только тщательное копирование мелких подробностей и микроскопически тонкий анализ", и не видит в них „ни глубокой мысли, ни искреннего чувства, ни прямодушных отношений к действительности". Голословно также утверждение Писарева, что из современных ему лириков заслуживают внимания только Некрасов и Майков.

Классическим примером тех неправильных мнений, которые под влиянием увлечения высказывал иногда талантливый юноша-критик, на ряду с „развенчанием" Пушкина, является отзыв о Салтыкове-Щедрине („Цветы невиннаго юмора"). Полные глубокого общественного смысла произведения наиболее серьезного из наших сатириков, по мнению Писарева, полезны только в гигиеническом отношении, так как „беспредметный и бесцельный смех Щедрина", убаюкивая и располагая ко сну, способствует пищеварению. Статья заканчивается советом-пожеланием, чтобы Щедрин занялся компиляциями по естественным наукам.

Как ни малоосновательны многие из критических оценок Писарева, все-таки его литературная деятельность принесла пользу русскому обществу. Помимо отмеченного уже свойства его писаний будить мысль, проповедуемая им теория общественной солидарности настойчиво указывала, как мы видели, на необходимость работы на пользу общую. Культ естествознания, этой основы миросозерцания мыслящих реалистов, являлся полезным противовесом тому блужданию в дебрях метафизики, которое заполняло время людей сороковых годов, отрывая их от жизни, делая их лишними в буквальном смысле этого слова.

 

В. Евгеньев-Максимов.

 

"Нива", № 27, 1918 г.

 

 

Еще по теме:

Дмитрий Иванович Писарев (К пятидесятилетию его кончины)

Д. И. Писарев в тюрьме

 

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (16.07.2018)
Просмотров: 27 | Теги: Писарев | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный хостинг uCoz