nik191 Вторник, 14.08.2018, 20:12
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1136]
История искусства [196]
История науки и техники [174]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

Д. И. Писарев в тюрьме

 

 

 

 

Писарев в тюрьме

 


Биограф Писарева совершенно справедливо замечает, что именно во время заключения его в крепости

„развернулись все лучшие стороны писаревской души и таланта. Как это ни изумительно, однако, таков факт, что лучшие статьи написаны им здесь, что здесь ни на минуту не прекращалась работа его мощного духа".

В виду этого, тюремный, так сказать, период жизни Писарева приобретает особое значение.

Что же привело Писарева в тюрьму?

Не что иное, как „вольнолюбивые мечты", которые чуть ли не со времен Радищева становятся неизбежным атрибутом общественного мировоззрения лучших русских писателей. Писательство, поскольку оно является не ремеслом, а проявлением творческого дара,— едва ли не высшего из доступных человеку даров,—требует внутренней свободы, свободы духа. Эта внутренняя свобода не находится, конечно, в непосредственной зависимости от условий окружающей общественности. Но раз отличительной чертой этой последней становится угнетение одних другими, т.-е. правящими "верхами" управляемых "низов", то в душе писателя, наблюдателя и изобразителя окружающей общественности, в силу органически присущаго ей свободолюбия, не может не возникнуть резко протестующего настроения. Тысячу раз прав был Полонский, когда сказал:

Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.

В этом и заключается общественно-психологическое объяснение „вольномыслия" большинства представителей нашей литературы.


„Вольномыслие" Писарева, усвоившего себе с первых шагов своей литературной деятельности резко радикальный образ мыслей в области и философских, и политических, и социальных вопросов, нигде не сказалось с такою ясностью, как в его статье против казенного писателя Шедо-Ферроти, полемизировавшего, по заказу русского правительства, с Герценом.

За эту статью, автограф которой был найден в бумагах уличенного в печатании противоправительственных листков и воззваний студента Баллода, Писарев был арестован, привлечен к суду и приговорен сенатом к тюремному заключению на срок в 2 года и 8 месяцев.

Если сюда присоединить два с лишним года, проведенные им в предварительном заключении, то нельзя не подивиться ни с чем несообразной суровости постигшей его кары. Ведь „крамольная" статья не была еще и напечатана, так что „преступление" только подготовлялось, но еще не было совершено. И этого оказалось достаточно, чтобы талантливый молодой писатель на пять лет был ввергнут в мрачное узилище—легендарный Алексеевский равелин Петропавловской крепости!

О том, как жилось заключенным в равелине в период с 1802 г. по 1865 г., подробно рассказывает помощник смотрителя этого учреждения г. Борисов (см. его статью в „Русской Старине" 1901 г.. № 12):

„В каждой двери каземата, выходившей во внутренний коридор, было небольшое, в одно звено, окошко, прикрытое со стороны коридора зеленою шерстяною занавескою. Приподняв ее угол, часовой мог бдительно наблюдать за арестованным. Двое часовых с обнаженными саблями ходили по всем коридорам: толстый, мягкий половик совершенно скрадывал их шаги.

Казематы отапливались небольшими голландками из коридора, тепловые же отдушины были в казематах. Обстановка последних состояла: из деревянной зеленой кровати с двумя тюфяками из оленьей шерсти и двумя перовыми подушками, с двумя простынями и байковым одеялом, из деревянного столика с выдвижным ящиком и стула.

Одевали заключенных во все казенное: холщовое белье, носки, туфли и байковый халат; последний без обычных шнуров, замененных короткими байковыми же завязками. Вообще все крючки и пуговицы в белье и одежде были изъяты; вместо них везде были матерчатые завязки.

На голову надевалась мягкая русская фуражка; у кого головной убор был свой, могли носить его, если только это не был цилиндр. Собственное платье и белье выдавалось только для выходов на свиданье с родственниками и на допросы. Вся обеденная и чайная посуда была из литого олова; ножей и вилок не полагалось, все подавалось уже нарезанным и лишенным костей. Обед и чай подавались солдатами равелинной команды под наблюдением караульного начальника из унтер-офицеров. Эти же солдаты по утрам убирали казематы”...

Режим не столько жестокий в своих внешних проявлениях, сколько нудный своею строгою пунктуальностью и мертвящей казенщиной. Но долговременное заточение в равелине оказалось не в состоянии сломить нравственного мужества двадцатидвухлетнего писателя.

Вот любопытнейший отрывок из не изданного, недавно попавшего ко мне в руки письма матери Писарева к одному из ее знакомых:

„Сын мой был взят и посажен в крепость 2-го июля 1862 г.; до апреля месяца 1863 года ему не позволялось ни с кем видеться, в апреле же сенаторы ему сказали, что он может видеться с матерью; я находилась в это время в деревне, где имела нескольких девочек, которых учила вместе со старшей дочерью, которая мне помогала.

Получив известие от сына, что разрешено свидание, я на последние деньги отправилась в Петербург, и тут-то мне Господь помог выхлопотать у светлейшего графа Суворова разрешение сыну моему писать в крепости и отдавать статьи в журнал. Тут только, когда начал зарабатывать мой сын, он позволил себе сделать некоторые улучшения в своем быту.

До мая 1863 г., т.-е. 11 месяцев, сын мой был на крепостном содержании, он ни от кого не хотел помощи, кроме своей работы; ему предлагали тогда через меня адресоваться в комитет (по-видимому, комитет Литературного Фонда), но он этого не пожелал. Так как заработка ему было еще мало для содержания целого семейства, то я снова отправилась в деревню, и он остался изнывать один; но бодро переносил он свое заключение, оживленный мыслью о работе.

В июле 1864 г., когда он уже довольно заработал, он просил меня снова приехать, что я и сделала немедленно, старшая же моя дочь, чтобы не обременять брата, осталась в гувернантках и только тогда присоединилась к нам, когда ее удостоверили, что она может иметь самостоятельную работу и тем содержать себя, что и было действительно.

Дело моего сына решилось только в ноябре 1864 г., значит, он до решения дела просидел в крепости два года и четыре месяца. Решено было тем, что он должен просидеть еще в крепости до июля 1867 г., а выпущен он был (по случаю милостивого манифеста на бракосочетание Его Высочества Наследника) 18-го ноября 1866 г.; семь месяцев было ему прощено. Во все время заключения до известной истории Каракозова, когда сыну моему снова было запрещено писать, он содержал себя и семейство своими заработанными деньгами"...

Нет надобности распространяться, в каком высоком нравственном ореоле рисует этот отрывок Писарева. „Проповедник чувственности и эгоизма", „свирепый нигилист, не признающий де никаких моральных устоев"—и вдруг не только не хочет пользоваться чьей бы то ни было материальной поддержкой в наиболее трудный момент своей жизни, но, находясь в тюрьме, т.-е. в самом беспомощном состоянии, которое возможно только вообразить, помогает своим близким.

Познакомившись с нравственным обликом Писарева, мы не заподозрим в преувеличениях Некрасова, отозвавшегося на смерть Писарева следующим трогательным стихотворением, посланным им близкой Писареву М. А. Маркович (Марко-Вовчок):

 

Не рыдай так безумно над ним,
Хорошо умереть молодым!
Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем,
Становясь перед ним на колени,
Украшай его кудри венком!
Перед ним преклониться не стыдно;
Вспомни, сколькие пали в борьбе,
Сколько раз уже было тебе
За великое имя обидно!
А теперь его слава прочна:
Под холодною крышкою гроба
На нее не наложат пятна
Ни ошибка, ни сила, ни злоба...
Не хочу я сказать, что твой брат
Не был гордою волей богат,
Но, ты знаешь, кто ближнего любит
Больше собственной славы своей,
Тот и славу сознательно губит,
Если жертва спасает людей.
Но у жизни есть мрачные силы—
У кого не слабели шаги
Перед дверью тюрьмы и могилы?
Долговечность и слава—враги
Русский гений издавна венчает
Тех, которые мало живут,
О которых народ замечает:
„У счастливого недруги мрут,
У несчастного друг умирает..."

 

Под стихотворением Некрасов сделал знаменательную приписку, свидетельствующую о степени его любви и уважения к личности Писарева:

„Писарев перенес тюрьму, не дрогнув (нравственно), и, вероятно, так же бы вступил в эту могилу, которая здесь разумеется, но ведь это исключение—покуда жизнь представляла более фактов противоположного свойства, и потому-то мысль приняла такое направление".

Писарев, бесспорно, заслуживает такого к себе отношения, а потому в дни пятидесятилетия его смерти русское общество должно почтить его память, как память не только выдающегося представителя современной литературы, но и как память чистого и благородного человека.

В. Евгеньев-Максимов.


Письмо Д. И. Писарева к Некрасову

 

Содержание воспроизводимого здесь автографа письма Писарева к Некрасову нуждается в некоторых комментариях.

По выходе из тюрьмы Писарев не долго оставался без работы, несмотря на то, что „Русское Слово" — журнал, в котором он постоянно сотрудничал—было закрыто еще до его освобождения; он примкнул к новому радикальному органу, основанному тем же Благосветловым—„Делу“. Условия деятельности здесь однако не удовлетворяли его, и он решился искать себе другого прибежища.

Этим прибежищем оказался лучший журнал того времени—„Отечественные Записки", поднявший с 1868 г. знамя незадолго перед чем запрещенного правительством радикального и социалистического „Современника".

В „Отечественные Записки" Писарева пригласил Некрасов, завязавший с ним сношения еще в средине 1867 г. Эти сношения выразились первоначально в приглашения дать статьи для затевавшегося Некрасовым литературного сборника. Одна из статей должна была быть посвящена только что появившемуся в свет роману Тургенева „Дым".

Когда Некрасов ознакомился с содержанием „Дыма" и увидел, что в критической статье о нем придется, по всей вероятности, не ограничиться художественным анализом, но коснуться и политических вопросов, затрагиваемых содержанием романа, то на него нашли некоторые сомнения, которые он и высказал с полной откровенностью в письме к Писареву от 6-го июля 1867 г. из Карабихи.

„Тронутые в ней (в повести Тургенева) вопросы, — писал Некрасов, — так важны для русского человека и тронуты они так решительно, что обязываться напечатать статью о „Дыме", не зная, в чем будет заключаться ее содержание,—напечатать в книге, где будет много моих статей и о которой все-таки неизбежно пройдет в публике слух, что я был ее составителем,—представляется для меня делом рискованным. Итак, если будете писать статью об этой повести, то не имейте в виду помещение ее в сборнике".

Ответом на это письмо Некрасова и является приводимое здесь в автографе письмо Писарева, которое любезно передал В. Евгеньеву-Максимову для использования Анатолий Федорович Кони.

 

" Милостивый Государь
Николай Алексеевич!


Я получил недавно Ваше письмо о "Дыме". Я до сих пор еще не принимался за эту работу, но теперь, конечно, примусь за нее до нашего свидания с Вами. Тогда мы переговорим с Вами обстоятельно, увидимся мы или не увидимся, и затем я поступлю сообразно с результатами нашего совещания. А пока я буду заниматься статьями о Лео и о Дидро...

Готовый к услугам Вашим
Д. Писарев


1867
20 июня

 

 

"Нива", № 27, 1918 г.

 

 

Еще по теме:

Дмитрий Иванович Писарев (К пятидесятилетию его кончины)

Д. И. Писарев в тюрьме

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (16.07.2018)
Просмотров: 21 | Теги: Писарев | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный хостинг uCoz