nik191 Вторник, 24.10.2017, 07:03
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1498]
История искусства [169]
История науки и техники [182]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

Аполлон Николаевич Майков. Воспоминания А. М Федорова (окончание)

К 25-летию со дня смерти

 

По материалам журнала "Пробуждение" № 3 за 1917 год.

 

Во всех материалах по старым газетам и журналам сохранена стилистика и орфография того времени (за исключением вышедших из употребления букв старого алфавита).

Все даты по старому стилю.

 

(начало)

 

Я ушел от Майкова совершенно очарованный, и вскоре явился к нему с карманами, топырившимися от стихов...

На этот раз Майков принял меня в своем кабинете, и я сразу заметил на столе несколько четвертушек бумаги, исписанных стихами, перечеркнутыми и переправленными.

«Новые стихи», мелькнула мысль. И загорелось желание услышать эти стихи семидесятилетнего поэта.

— Нет, нет, сначала вы почитайте свои.

Я с волнением извлек из своих карманов переписанные стихотворения и стал читать.

Слушая эти стихи, Майков то одобрительно, то неодобрительно покачивал головой и делал необыкновенно тонкие и меткие замечания. Помню, меня поразило одно.
Прослушав стихотворение мое, Манков просил повторить последние две строчки. Я повторил:

В восхищенном сияньи далекой луны
Небеса побледнели, блаженством полны.

— Нет, побледнели тут не идет! Разве вы не чувствуете по тону стихотворения. Здесь нужно другое слово, более подходящее. Оно есть, я это знаю. Это всегда чувствуется. Прочтите еще раз это стихотворение.

Я начал читать.

И, когда я дошел до отмеченной строки, он снова напряженно поморщился, задумчиво провел несколько раз рукою по волосам, повторил про себя несколько раз строчку, и вдруг сразу просветлел, вскинул руки кверху и, торжествуя, воскликнул:

— Позабылись! Вот оно слово! Небеса позабылись, блаженством полны...

И на этот раз и впоследствии Майков упрекал молодых поэтов, что они мало работают над своими стихотворениями. И во время этой встречи моей с Майковым, я воочию убедился, как работал над своими стихотворениями Майков.

— Вот я вам прочту мое последнее стихотворение: Идиллия,—

сказал Майков и потянулся к одному из исписанных и перечеркнутых листочков на столе. Отбросил его.

— Нет, не то.

Взял, другой, пробежал глазами.

— Нет, и не это.

Около меня лежал третий листок, с заглавием «Идиллия».

— Нет, нет.

Так поэт перебрал пять или шесть листочков, на которых было написано одно и тоже стихотворение, перечеркнутое и переправленное. Наконец, нашел то, что ему было нужно.

— Я, видите ли, работаю так,—пояснил Майков,—напишу, исправлю, перепишу набело, опять исправлю. И так иногда раз до десяти. Мне ведь очень трудно писать стихи.

Да, но зато эти трудно дававшиеся стихи легко было читать.
Майков, несколько отставив от глаз исписанный листок, заметил:

— Вот еще и это не успел переписать набело. Только нынче закончил. Слушайте.

И он стал читать стихотворение, на котором еще покоилось тепло его дрожащей старческой руки, и в голосе звенели ноты не успевшего остыть вдохновения.

Необыкновенная легкость и красота стиха, вместе с мыслью о том, что это творение только что вышло из-под его пера, взволновали меня. Так живо представилось неподвижное море и лодка и
Два облачка, словно как розовых два лепесточка»

Семидесятилетний старый поэт создал цветок, полный весенней свежести и красоты. Читал несколько в приподнятом тоне, нараспев, любуясь каждым истинно красивым творческим образом. Эту строку:

«Два облачка, словно как розовых два лепесточка»

он произнес с такой возвышенной простотой и нежностью, что я почувствовал, как у меня радостно улыбнулось сердце.

О декадентах он без волнения и негодования не мог говорить, находя это явление диким и нелепым.

— Они пишут свои стихи, как будто вверх ногами. Выдумывают, обезьянничают. В русской душе совсем нет того разложения, которое они стараются внести в литературу. Музыку не нужно искать и сочинять.

Счастливое стихотворение, как счастливый ребенок в сорочке, рождается в соответствующей форме. Разве моя «Импровизация» не передает музыки, а я ее не выдумывал.

И точно желая проверить себя, поэт начал читать это чудное стихотворение. И голос его звучал торжественно и глубоко:

Земные звуки мрут
То в беглом говоре, то в песне одинокой.
И в плавном шествии гармонии широкой
Я ночи, сыплющей звездами, слышу ход.    
Все, днем незримое, таинственно встает
В сияньи месяца, при запахе фиалок,
В волшебных образах каких-то чудных грез,
То фей порхающих, то плещущих русалок,
Вкруг остановленных на мельнице колес.

— Впрочем, те, кто навинчивает себя на гражданские мотивы, поступают не лучше декадентов,—раздражительно заметил Майков.— Вот я расскажу вам про одну сцену у Белинского. Собрались как-то у него поиграть в карты—Гончаров, Станкевич, еще кто-то. Дело было зимой. Я пришел к Белинскому довольно поздно. Озяб я дорогой и потому встал у камина—греюсь и слушаю, что говорит Белинский.

Говорил он по обыкновению страстно, увлекательно, с нервной жестикуляцией, говорил о том, что русские писатели должны чаще затрагивать в своих произведениях гражданские мотивы.

Такая уж была эпоха! Все побросали карты, слушают его. Вдруг Белинский закашлялся, встал из-за стола, согнувшись, подошел к камину. Приступ кашля продолжался долго, и все печально и тяжело молчали. Наконец, Белинский еще ниже наклонился к камину, чтобы плюнуть в него, и заметил мои ноги на каминной решетке. С них он перевел глаза на мое лицо, схватил меня за плечи и тряся, и задыхаясь, также пылко прошептал, сверкая глазами:

— А ты не слушай того, что я говорил. Ты не для этого. «Дорогой свободной иди, куда влечет тебя свободный ум».

Растроганный этим воспоминанием, Майков замолчал, старчески шевеля губами, снял очки и заморгал глазами. В этих глазах заблестели слезы.

Чтобы закончить свои воспоминания о Майкове, расскажу еще один характерный эпизод. Я принес Майкову отрывки из поэмы Эдвина Арнольда «Свет Азии». Тогда я с увлечением переводил эту поэму.

— Не люблю английских поэтов,—отмахнулся Майков.—Ни Байрона, ни Шелли, никого из них не люблю. Шекспир! Ну, это был сверхчеловек, сверхгений. Впрочем,—сознался А. Н.,—я английских поэтов читал только в переводах. Английский язык знаю совсем плохо. Но как-то англичане не представляются мне поэтическим народом; они больше по части машин, да торговли.

Вот итальянцы—совсем другое дело. Я всю жизнь свою мечтал перевести «Божественную комедию». И прозаики у англичан не очень мне нравятся. Диккенс. Но разве можно его сравнить с Толстым?

Мы стали беседовать о только что вышедшем тогда произведении Толстого «Хозяин и работник».

Прислуга доложила о приходе Григоровича. И вслед за ней, не дожидаясь ответа, появилась высокая, красивая фигура старика, очень напомнившая мне портрет Тургенева. Он вошел со словами, обращенными к Майкову:

— Ну, ты, конечно, Аполлон Николаевич, читал «Хозяин и работник» нашего Льва?

— Мы о нем только сейчас беседовали,—знакомя меня с Григоровичем, ответил Майков.
— Чудная вещь, что и говорить,—продолжал Григорович, усаживаясь в кресло,—хотя куда слабее «Мятели». Та картиннее. Чудная вещь. Только откуда он взял такого хозяина? Видел я этих кулаков у себя в деревне, да и все эти московские кряжи...—он назвал несколько фамилий московских богатых купцов:—все это оттуда. Их ничем не прошибешь, а тут на ка—самоотверженность такая!..

— А я на это так смотрю,—ответил Майков.—Толстовский хозяин такой же мужик, русский мужик. Русский мужик всегда способен на самоотверженность. Деньги на время, как броня, оковали его сердце, но близость смерти расплавила эту броню, и русский мужик проявился во всей своей силе и правде.

Григорович вскочил с кресла.

— А ведь это верно. Это ты хорошо сказал, Аполлон Николаевич.

Вскоре после этой встречи, в ненастный осенний день, я узнал поразившую меня весть о смерти Майкова. Я поспешил на его квартиру.

В той самой зале, где в первый раз я был принят поэтом, стоял его гроб, заваленный цветами и венками; толклись, приходили и уходили люди, и паркет был весь исслежен промокшей и грязной обувью.

Монашенка монотонно читала у гроба, и странно и жутко было видеть это совсем высохшее лицо, с большой белой бородой, со скрещенными на груди костлявыми, посиневшими пальцами. Больше эта рука ничего не напишет. Из этого плотно сомкнутого рта не вырвутся вдохновенные слова.

Умер.

Это слово как-то глухо отдалось не только в сердце, но и во всем моем теле. Умер.

Не помню, как я вышел на улицу. День был мутно-желтый и грязный и, вдруг, тяжелая печаль как-то сразу отхлынула: тот Майков, который лежал в гробу, это был чужой. А свой, родной, он не умер, он жив, покуда жива поэзия, покуда живо человеческое сердце, ищущее светлых откровений в творческих созданиях поэзии.

На другой день я шел за его гробом вместе с толпой, в которой почему-то особенно памятен мне был В. Г. Короленко. Может быть, потому, что этот писатель был из другого мира и присутствие его среди очень немногих писателей, явившихся отдать последний долг великому почившему поэту, было особенно заметно и ценно.

Помню, в стихотворении моем, прочтенном над могилой Майкова, у меня сказалась именно эта вера в то, что Майков не умер, что,

Уходя совсем из мира,
«Два мира» он оставил нам.

Оставил дивные творения, в которых живет и светится его вдохновенный образ.


А. Федоров

 

 

Начало:

Аполлон Николаевич Майков. Воспоминания А. М Федорова

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (06.04.2017)
Просмотров: 93 | Теги: А. Н. Майков | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz