nik191 Понедельник, 18.12.2017, 21:37
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1498]
История искусства [170]
История науки и техники [182]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

Аполлон Николаевич Майков. Воспоминания А. М Федорова

К 25-летию со дня смерти

 

По материалам журнала "Пробуждение" № 3 за 1917 год.

Все даты по старому стилю.

 

 


Аполлон Николаевич Майков

Воспоминания А. М Федорова

 

Аполлон Николаевич Майков принадлежит у нас к числу писателей, имена которых пользуются гораздо большей популярностью, чем их произведения.

Мне, пожалуй, возразят:

помилуйте, кто же не знает стихотворений Майкова: «Посмотри, в избе мерцая...», «По ниве прохожу я узкою межой...», «Золото, золото падает с неба»?

Так. Большая часть читающей публики знакома с Майковым только по хрестоматии, между тем, как Надсона все читают, многие знают почти наизусть. Конечно, никому из людей, любящих поэзию и понимающих ее, не придет в голову сравнивать Майкова с Надсоном. Да и все отлично знают, хотя бы из критических отзывов о Майкове присяжных ценителей и судей, что Майков—поэт Пушкинской плеяды и что на нем почиет отблеск сияния пушкинского гения.

В чем же таится нелепость и даже дикость такого сдержанного, почти бесстрастного отношения читающей публики к Майкову?

Ведь, всякому, кто действительно любит и умеет ценить истинную поэзию, ясно, что тут кроется что-то в роде недоразумения. Дурной вкус русской читающей публики? Да, мы это знаем по исключительному успеху Вербицкой, Нагродской и т. п.

Но в отношении к Майкову замешалось и нечто другое, нечто специально русское. Появись такой поэт, как Майков, за границей, он давно бы был мировой известностью, его переводили бы на все европейские языки и, может быть, воздвигли бы ему даже заживо памятник, как в Англии, например, воздвигнут современнику Майкова поэту-лаурету Альфреду Тенисону, с которым, к слову сказать, у нашего поэта в некоторых отношениях было много общего и который по силе своего таланта стоял не выше Майкова.

Скажу больше, если бы Майков, будучи англичанином, французом, итальянцем, был переведен на русский язык, вне сомнения, известность его среди русских была бы не меньше, и такое удивительное произведение, как Три смерти, знакомое далеко не всем интеллигентным людям, считалось бы тогда у нас стыдом не знать всякому грамотному человеку. Это обстоятельство указывает на черту еще более печальную, чем недостаток художественного развития, на неуважение к родным талантам, составляющим нашу истинную гордость, наше украшение.

Три поэта, три друга, почти одновременно «свои огни зажгли на перевале»:    Майков, Полонский и Фет. Несомненно, сильнейшим из троих в своей поэзии был Майков, и Фет в своем посвящении на пятидесятилетний юбилей Майкова сам с восторгом отдает ему эту пальму первенства:  

Кто-же выступит с гимном похвал
Перед тем, кто, поднявшись над нами,
Пол-столетия Русь осыпал
Драгоценных стихов жемчугами!

Хоть восторг не дает нам молчать,
Но восторженных скоро забудут,
А певца по поднебесью мчать—
Лебединые крылья все будут.

Этот старый лебедь с необыкновенной чуткостью относился к молодой поэзии и к начинающим поэтам, если замечал в них хоть проблеск дарования, и я с радостной благодарностью должен сказать, что мог убедиться в его отзывчивости на себе.

В 1887 году я, будучи учеником Саратовского реального училища, выступил с своими стихами в печати. Один из знакомых Майкова, без моего ведома, послал Аполлону Николаевичу мои стихи, и вскоре от Майкова получился ответ с чутким и трогательным отзывом Майков находил в моих полудетских стихах достоинство, на которое ему могла указать только снисходительность старого барда, желающего ободрить новичка.

Так, заслышав в поднебесье
Крик пискливый лебеденка,
Отзывается приветом

Величавый лебедь звонко.

И, забывши все на свете,
От земли, как от могилы,
Рвется птенчик в высь, крылами
Изо всей махая силы.

Я замахал крылами и домахался до того, что был за мои литературные занятия исключен из училища за месяц до окончания курса.

Майков от того же знакомого узнал о моей печальной судьбе и ответил телеграммой, что немедленно едет хлопотать к министру Делянову о приеме меня в реальное училище снова.

Все это Майков сделал для меня, человека совершенно ему неведомого. Впоследствии я не раз, при личном знакомстве с ним, имел возможность убедиться, с каким вниманием и заботливостью Майков относился ко всем, кто к нему обращался.

Прошло три года, я попал в Петербург и, конечно, прежде всего я отправился к Майкову.
Жил он на Садовой, против Юсупова сада. Увы, первый визит мой был неудачен. По несчастной случайности, я попал в квартиру Майкова через черный ход. И прежде чем я успел открыть рот, кухарка ошеломила меня вопросом:

— Где же корзинка с зеленью?

Но тут в кухню вошла высокая, худощавая и приветливая пожилая дама, и когда я ей объяснил, кто я такой, она сообщила мне, что А. Н. болен:

— У него лихорадка. Зайдите, пожалуйста, в другой раз.

Я не особенно медлил со вторым визитом. Мне не терпелось и дня через три я снова направился к Майкову. На этот раз через парадный ход.    

Когда я увидел на двери медную доску, на которой как-то внушительно, как мне показалось, выделялась надпись «Аполлон Николаевич Майков», сердце мое забилось. Позвонил: горничная на мой вопрос:
«Дома-ли А. Н.?». вместо ответа спросила мое имя и ушла.

Я на минуту остался один.
Был на редкость для Петербурга светлый день. Из передней открывалась большая, довольно пустая комната, через которую протянулся светлый солнечный луч, и в нем кружились радужные пылинки.

Я заметил на стене картину Айвазовского «Закат на море». Вспомнил сразу стихотворение Майкова, написанное по поводу этого произведения художника:

Стиха не ценят моего
Ни даже четвертью червонца,
А ты даришь мне за него
Кусочек истинного солнца,
Кусочек солнца твоего.

Несколько мгновений было так тихо, что мне казалось, будто я слышу биение своего сердца.
Но вот по паркету застучали каблучки горничной, и я был приглашен войти.  

Я вступил в залу, и в ту же самую минуту навстречу мне, перерезая солнечный луч, шаркая по паркету туфлями, слегка подняв голову и щурясь, выступил невысокого роста старик, с редкой седой бородой, худощавый и тонкий, в старом летнем пальто вместо халата и в пледе, наброшенном сверх этого пальто на плечи.

Я глядел на эту слабую фигуру, на это старческое лицо, с высоким умным лбом и сухими чертами, смягчавшимися только взглядом внимательных серых глаз, в которых как бы таился тихий дрожащий огонек.

— Садитесь, пожалуйста,—пригласил он меня, протягивая мне свою худую руку.

Голос у него был легкий, приятный.
Будучи вполне уверен, что Майков обо мне забыл, я хотел напомнить ему о своей особе, но он, не сводя с меня своих зорких глаз, мягко теплившихся из-за больших стекол очков, прервал мои объяснения:

— Знаю,    знаю. Очень приятно. Мне жена передавала, что вы уже были, да я был нездоров. Да и теперь еще не совсем оправился.

И он зябко поежился.

— Так, может быть, я побеспокоил вас?—поднялся я с места.
— Нет, нет, ничего, сидите.    Очень рад, что вы не забыли меня.

Приятно вас видеть. Да какой-же вы молодой,—точно только что разглядев меня, прибавил он с улыбкой.—Что же, вы сюда в университет приехали?

— Нет,—отвечал я, несколько сконфуженный.

— Ах, да, я и забыл, что вы реалистом были! Значит в Горный или Технологический?

Тогда я вынужден был сознаться ему, что уже прошло три года, как я сказал науке прости и решил посвятить себе литературе.

Майков неодобрительно покачал головой.

— Жаль, жаль. А граф тогда такое участие в вас принял. Жаль. А сколько вам лет?
— Двадцать.
— Гм... Так неужели с тех пор три года прошло? А мне кажется, что это так недавно было. Вот, говорят, что у стариков память удерживает только давно прошедшее. А я еще и недавнее хорошо помню.

Он улыбнулся. Ему, кажется, приятно было это сознание.

— Вы одинокий?—спросил он меня.
— Нет, только что женился.

Седые брови Майкова удивленно поднялись над очками.

— И дети уже, может быть, есть?—покачивая головой, шутливо спросил он.
— Нет, покуда еще нет.
— Вы, что же, средства имеете?
— Никаких.
— Ни-ка-ких,—протянул он.—И вы думаете без средств заниматься исключительно литературой? Может быть, даже одной поэзией? Должен вам сказать, что поэзия, как средство для существования, хотя медленный, но верный способ голодного самоубийства. Нет, это невозможно!—загорячился он.—Вы погубите себя! Погубите свое дарование. Муза—не кухарка, она—особа нежная, щепетильная. Берегитесь эксплуатировать ее: обидится и—поминай, как звали.
— Я пытаюсь писать и прозой.
— Где-же вы печатаетесь?

Я назвал журналы.

— Ах, все это не то. Печататься нужно осторожно. Долго и много работать. А то засорите свой путь незрелыми произведениями, потом расчищать будет трудно. Отчего вы на службу не поступите? Вы посмотрите: здесь девять десятых писателей служат по разным канцеляриям, да министерствам. Это обеспечивает независимость в литературе. Я положительно за то, чтобы писатели служили.

Русский человек по натуре растрепанный, служба дисциплинирует, а дисциплина нужна везде, а в свободном творчестве особенно. Это вздор, будто поэтам полезна распущенность. Без дисциплины поэзия разбросанная, растрепанная, вот как у Фофанова. Бог ему дал талант. Судя по его первым произведениям, мы ждали от него многого, из него вышел бы толк, несомненно, но он вообразил себя гением. Учиться не захотел, служить тоже,—вот и растрепался. Ведь, у него нет ни одного стихотворения, которое не было бы испорчено неряшливостью. Будь у него дисциплина в жизни, он распространил бы ее и на свою поэзию.—Служи—ему не надо было бы из музы делать себе кухарку.

И все нынешние так,—недовольно закончил он, зябко кутаясь в свой плед.—В год чуть ли не по две книжки выпускают. Торопятся, спешат и преподносят публике, вместо книг, какие-то сорные корзины, раззолоченные катафалки,—в которых хоронят свое дарование. Мы в литературу входили с трепетным благоговением, как в храм,—а теперь молодежь входит в нее, как в гостиный двор. И грустно, и обидно. Я и вас предостерегаю от этого.

Смотрите: берегитесь, а то пойдете по общей дорожке. Это здесь повальное теперь. Надо служить. Я всем молодым это говорю, но не слушают, нас стариков.

— Какую же я, бездипломный, могу найти службу?

— Да, да, это правда,—согласился Майков.—Кричат, что людей нет, а сами затрудняют им доступ. Будто бы уж люди только из высших учебных заведений выходят, а иначе и нельзя быть умным, образованным человеком. А согласились бы вы в провинции служить?

— Мне хотелось бы быть поближе к литературе, к журналам, писателям.

Майков остановил на мне долгий взгляд, и в нем мелькнула какая-то искорка, словно он вспомнил давно минувшую молодость, когда его также влекло к первоисточнику литературных течений, к непосредственному общению с теми людьми, мыслями и чувствами которых питалась в шестидесятых годах вся интеллигентная Россия.

 

Окончание следует

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (05.04.2017)
Просмотров: 68 | Теги: А. Н. Майков | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz