nik191 Понедельник, 29.05.2017, 22:02
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
История. События и люди. [1490]
История искусства [162]
История науки и техники [182]

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » Статьи » История. События и люди. » История искусства

А. И. Герцен. К 105-й годовщине со дня рождения (март 1917 г.)

 

Материал из журнала "Нива" за март 1917 год, посвященный 105-й годовщине со дня рождения А. И. Герцена.

Все даты по старому стилю.

 

А. И. Герцен


род. 25 марта (ст. ст.) 1812 г.


Очерк А. В. Амфитеатрова


Имя Александра Ивановича Герцена (род. 25-го марта 1812 -ум. 21-го января 1870 г.) принадлежит к числу немногих бесспорных имен русской истории. То есть таких, пред которыми ныне, в бесспорном благоговении, обнажаются все русские головы, едва ли с какими-либо исключениями из правила. Потому что суд потомства признал за этими немногими именами не только достоинство исключительно могущественной одаренности, вознесшей их высоко над уровнем своей эпохи, но и несравненно большее и значительное величие.

 

 

 

 

А именно: превращение этой дивной одаренности в такую же дивную деятельность, сделавшуюся основоположной для той или другой отрасли русской культуры, определившую, чрез русло своей эпохи, направление данной отрасли на много лет будущего и тем превратившуюся в ее бессмертный символ и вечный двигатель. Собственно говоря, если не считать Петра Великого и Ломоносова, отдаленных от нас уже в некоторую предкультурность, туда, где, по слову поэта, „первообразы кипят", то подобных великотворческих имен мы не можем насчитать и десятка: Пушкин, Гоголь, Глинка, Белинский, Достоевский, Лев Толстой и Герцен. Это те, без кого нет русской культуры. Кто — для того, чтобы русская культура существовала, должен был в ней быть именно таким, как он был, чья субъективная сила сделалась ее объективным выразителем и мерилом.

Были другие, не уступавшие им ни в силе талантов, ни в плодовитой деятельности, ни во влиянии на современников, ни в прижизненной или посмертной славе: Лермонтов, Некрасов, Грибоедов, Бородин, Мусоргский, Добролюбов, Чернышевский, Тургенев, Гончаров, Чехов, Владимир Соловьев. Но, при всем их величии и заслугах, нельзя не признать, что они могли быть, могли и не быть, или могли быть не такими, как были,— и культура русская от этого не распалась бы, а разве лишь несколько медленнее двигала бы свой ход. Без тех же, первых, она немыслима: они для нея то „Слово", которое „бе в начале". Это все Колумбы, открыватели русского гения на новых путях.

После того, как Колумб открыл Америку, конквистадоры Бальбоа, Кортес, Пизарро и др. сделали на новом Колумбовом материке завоевания, совершенно затмившие ограниченный круг первооткрытий вдохновенного генуэзца. Но без Колумба не было бы и конквистадоров, тогда как Колумб и без конквистадоров Колумб. И дело тут не только в том, что Колумбы на своих поприщах - первые, а в том, что они — вечны. Вносят идеи и формы, сущность которых, как бы времена ни менялись, почти не преходяща и, вечно живя в памяти потомства, не позволяет ему отойти от наследия великих имен.

Скажу больше: эти имена сильнее своих носителей, потому что даже сами последние оказываются иногда не в состоянии повернуть свой авторитет в иную сторону, чем он сложился. Примеры: поздний Гоголь, старый Толстой. Словом, это имена, от которых русский культурный человек не может уйти, будь он хоть семи пядей во лбу. И, если бы он даже притворился, будто ушел от них, это лишь бесполезная бравада: рано или поздно они нагонят его, потребуют внимания к себе и покорят себе.

Не может русский человек считать себя культурным, не „впив" в себя поэзии Пушкина, „Шинели" Гоголя, со всем ее литературным потомством, „Преступления и наказания", музыки „Руслана и Людмилы", этической мудрости Толстого, свободной социальной мысли и революционного политического вопля Герцена. Ибо, если Герцена нельзя назвать отцом русской публицистики вообще, потому что в ее истории найдется десяток или дюжина более или менее значительных имен, ему предшествовавших, то, конечно, он и только он является отцом и основателем русской художественной публицистики. И - как Пушкин в стихе и Глинка в мелодии—он остается до сих пор не только не превзойденным, но и ни разу не достигнутым образцом вдохновенного риторства пером по бумаге, „черным по белому", к которому вот уже пятьдесят лет стремятся и русская передовая статья и русский фельетон.

И, хотя за сорок семь лет, отделяющих нас от смерти Александра Ивановича, „под Герцена" рядились многие,—Герцен не повторился.

Родившись в знаменательную эпоху Отечественной войны, когда военно-дворянское правительство оказалось не в состоянии справиться со своими внешне-политическими затруднениями и вынуждено было поклониться обществу и народу о помощи, без которой государство и династия оказывались на краю гибели,—Герцен, в полном смысле слова, дитя времени, определяемого народным термином „после француза". „Француз" в истории русской культуры—великая перегородка, не только хронологическая, но и идейная.

 

 

Между поколениями, отбывавшими свое детство „до француза" и „после француза", лежит глубокая пропасть, непроходимая даже для величайших дофранцузских умов. Из них едва ли не один Пушкин умел и вынуждено было поклониться обществу и народу о помощи, без которой государство и династия оказывались на краю гибели,—Герцен, на, полном смысле слова, дитя времени, определяемого народным термином „после француза". „Француз" в истории русской культуры-великая перегородка, не только хронологическая, но и идейная. Между поколениями, отбывавшими свое детство „до француза" и „после француза", лежит глубокая пропасть, непроходимая даже для величайших дофранцузских умов.

Из них едва ли не один Пушкин умел шагать через эту пропасть, да и тот, лишь в грустной мечте, ликвидируя собственное поколение признанием своего практического бессилия:

Здравствуй, племя,
Молодое, незнакомое!
Не я увижу твои могучий поздний возраст.
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего...

Дети „до француза" - Вяземский, Грибоедов, Чаадаев, декабристы. Дети после "француза" Герцен, Лермонтов, Бакунин, Гончаров, Катков, Тургенев, „люди сороковых годов". „Француз" приходил к нам в Россию как бы для того, чтобы похоронить остатки русского XVIII века, французами же порожденнаго и воспитанного. И могила века осталась раздельною чертою между двумя поколениями. По ту сторону остались ученики философствующих эмигрантов, лукавых и фривольных  аббатов, веселых дворян -атеистов, с религией из Энциклопедии и Пьера Бейля. По ею ученики участников великой демократической революции, Наполеоновых солдат, разнесших по Европе три цвета свободы. Это деление тогдашних поколений французским вторжением наблюдается не к одной России.

Возьмите „молодую Германию". Генрих Гейне годами ровесник Пушкину. Однако, если бы нам надо было примерять его идейный возраст на русский уровень, то он оказался бы товарищем не Пушкину, но Лермонтову, Герцену, Белинскому, много его младшим. В это жгучее время год значил много, и страна, в которую раньше приходила вооруженная революция, под трехцветным знаменем и Наполеоновыми орлами, раньше и вырастала идейно и политически. Факт, что европейское первое поколение начала XIX века и русское поколение второго десятилетия оказались впоследствии людьми единой мысли и единого духа, - налицо и не подлежит сомнению.

Много блестящих и глубокомысленных умов легло мостами между русскою и европейскою культурою в течение XIX века. Но из них мост Герцена—этого удивительного сына старозаветного русского барина и немки-служанки—несомненно самый значительный, последовательный и стойкий. Значение Герцена, в этом отношении, для русского человека настолько огромно, что имя его, как выразителя русской культуры, приходится поставить непосредственно следом опять-таки за Пушкиным и Петром Великим. Если последний прорубил окно в Европу, то Герцену суждено было выломать из окна этого решетку, прибитую к нему преемниками Петра Великого. Выломал — и сам ушел, и русское общество увел вон из мрачной николаевской тюрьмы, в которой обречены были задохнуться в лапах фельдфебелей, цензоров и синодских обер-прокуроров остатки вольного-французского духа и начала пробуждающегося духа славянского. В Герцене оба эти начала были смешаны в необыкновенно счастливой пропорции, давшей ему впоследствии возможность быть западником без раболепства пред Западом и русским без заносчивости и самовлюбленности славянофилов.

Третий элемент, вошедший в его существо вместе с материнской кровью, момент германский, подарил ему ту логическую основательность, ту способность к философской мысли, тот талант системы, которыми осерьезился его громадный ум и насквозь осмыслилось его блестящее, дарование. В такой мере, что даже легковеснейшие, казалось бы на первый взгляд, шутки Герцена — и те, если вдуматься в них, никогда не „красное словцо". Они входят в систему Герценовой мысли, как соль в кушанье, они - необходимый острый привкус процесса его доказательств и не связаны с ним механически, не прилеплены к ним, словоизлития ради, а составляют органически одно и нераздельное целое.

Другое германское начало в натуре Герцена, романтизм, к великому счастью России, проявился в нем наилучшею и полезнейшею своею стороною. Если бы Герцен обладал поэтическим даром, и вообще художественное начало господствовало в его натуре над политическим, он был бы русским Шиллером. Не даром же последний был и на всю жизнь Герцена остался его любимым поэтом. Замечательно, что, вырастая в эпоху русского байронизма, Герцен остался совершенно вне влияния Байрона: его социальный темперамент не ужился с проповедью демонического особнячества, он слишком любил „скверную привычку к жизни" и „скверную тварь, называемую человеком“. Более того: даже русские байронисты говорили душе его сравнительно мало.

В таком „человеческом документе", как переписка Герцена с Н. Л. Захарьиной, в период 1830—1839 гг. ни разу не упоминается имя даже Пушкина, тогда как без конца сыплются цитаты из Шиллера и Виктора Гюго. Пушкин пришел к Герцену и овладел его душою много позже — и узко не как байронист, а самостоятельным русским гением. В молодости же Герцену гораздо близко был, в качестве поэта-философа, взрощенного германской мыслью и „ресигнацией", В. А. Жуковский. Пристрастия к нему Герцен не лишен еще даже в сороковых годах. Оно и понятно: кто же из русских романтиков подходил близко к Шиллеру — хотя бы лишь с одной мечтательной и сентиментальной стороны германского поэта?

Когда вы изучаете переписку, дневники и автобиографию Герцена (знаменитое „Былое и Думы"), его слияние с Шиллером, как с родной стихией, тем более поражает нас, чем интимнее рассказ Герцена, его признания и отношения, чем близко и острее касаются лично его затрагиваемые темы.

 

 

Наиболее характерна в этом смысле только что упомянутая многолетняя переписка с Натальей Александровной Захарьиной: последовательно — кузиной, другом, идеально любимой девой, невестой, женой Герцена, матерью его детей, отступницей от брака с ним и, в быстром затем примирении, опять ближайшим другом—до смерти, к смерти и по смерти. Оба они в переписке являются чисто шиллеровскими фигурами: с чувствами, мыслями, духовною чистотою, с высочайшею нравственною требовательностью к самим себе и неизмеримо глубокою любовью к человечеству,—словом, со всем энтузиазмом идеализма, определяющим великого германского поэта.

„Шиллер! Благословляю тебя, тебе обязан я святыми минутами начальной юности. Сколько слез лилось из глаз моих на твои поэмы! Какой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей! Ты по превосходству поэт юношества! Тот же мечтательный взор, обращенный на одно будущее — „туда, туда!", те же чувства благородные, энергические, увлекательные: та же любовь к людям и та же симпатия к современности... Однажды взяв Шиллера в руки, я не покидал его, и теперь в грустные минуты его чистая песнь врачует меня. Долго ставил я Гёте ниже его: у Гёте в груди ни билось так человечески нежное сердце, как у Шиллера. Шиллер со своим Максом, Дон-Карлосом жил в одной сфере со мною, - как же мне было не понимать его?..

Суха душа того человека, который в юности не любил Шиллера, завяла у того, кто любил да перестал".

Так писал Герцен, когда ему было 28 лет. Ни зрелые годы, ни старость не увели его от этой любви.

„Поэзия Шиллера,- говорит он в „Былом и Думах", — не утратила на меня своего влияния. Несколько месяцев тому назад я читал моему сыну „Валленштейна", это гигантское произведение. Тот, кто теряет вкус к Шиллеру, тот или стар или педант, очерствел или забыл себя.

Что же сказать о тех скороспелых аltkluge Burschen, которые так хорошо знают недостатки его в семнадцать лет?..“

И—надо правду сказать: все, что истинно прекрасно и обаятельно в личной жизни Герцена, все, без исключения, отмечено ярким отпечатком Шиллерова влияния. От Шиллера - его любовь к Н. А. Захарьиной, от Шиллера его дружба с Н. И. Огаревым: два чувства, которыми определяется весь духовный мир Герцена, как человека, а в связи со вторым именем, - и в очень значительной степени,— и как общественнаго деятеля и человека.

Спор о том, кто под чьим влиянием больше находился, Герцен ли под огаревским или Огарев под герценовым, не разрешен даже ближайшими к ним лицами, в роде Н. А. Тучковой, жены Огарева ставшей затем женою Герцена. Да! Поэтический элемент, сколько есть его в Герцене, Шиллеров элемент. Но жизнь русская, когда юношею вступил в нее Герцен, требовала уже не поэтов, а граждан, - и, отдав недолгую дань художественным попыткам. Герцен, чутьем гения, находит для себя из множества возможных для него путей единственный верный: он остался русским Шиллером, но Шиллером-публицистом. А для того, чтобы эта публицистическая Шиллеровщина приобрела плоть и кровь, переоделась из поэтического мечтании в деятельную гражданственность, понадобились уже новые влияния, но только политического и философского, но и социально-политического порядка.

Такими благодетелями в молодой жизни Герцена и Огарева, с кружком их (Сазонов, Сатин, Кетчер и др.), да и со всеми лучшими людьми из поколения их, оказались:    французская революция 1830 года и сен-симонисты, а из них в особенности отец, Анфантэн. Освободители женщины, оправдатели плоти, создатели религии, перебросившей мост от деизма к материализму, провозвестники социализма, хотя ограниченного, смутного, неопределенного, запутанного в наследиях аристократических традиций, сен-симонисты захватили русских молодых людей и потребовали все их силы и энергию на деятельное служение человечеству.

„Сен-симонизм, — говорит автобиографически сам Герцен,—лег в основу наших убеждений и неизменно остался в существенном".

А остальное доделал естественный юный протест благородных душ пред возмутительными зрелищами крепостной России, бюрократического произвола и царского деспотизма, вскоре уславшего обоих друзей в ссылку. Здесь они нагляделись достаточно новых предметов для негодования, новых поводов к развитию гражданских чувств и к революционному подъему мысли и воли. Особенно Герцен в вятском и владимирском своем изгнании, по должности губернаторского чиновника, насмотрелся рабской России и, как многих, ссылка его выковала в революционера и дала ему в этом направлении окончательно крепкий закал.

Твердая определенность его общественно-политической программы, — вспыхнувшей шиллеровским огнем еще в пятнадцатилетнем мальчике, который на Воробьевых горах, в Москве, рука в руку с таким же шиллеровским отроком Огаревым, дал под открытым небом "Аннибалову клятву" посвятить жизнь освобождению русского народа от произволов обветшалого военно - полицейского, крепостного государства, облеклась теперь в красоту несравненной ясности и силы слова, в ослепительный блеск сатирическаго огня, в глубокую и трогательную музыку тяжело выстраданного пафоса.

Герцену принадлежит честь не только преобразования русской публицистики - постановки ея на политический фундамент в содержании, но и изобретения для нее нового, удобного и общедоступного, могучего и внятного языка.

В этом отношении Герцен сделал для „статьи" столько же, сколько Пушкин для стиха и художественной прозы. Он снял с русской политической мысли толстую шелуху облекавшей ее карамзинщины, семинарщины и банальной вульгарности. До Герцена под одну из этих рубрик непременно подходила каждая русская попытка политического слова, если оно произносилось по-русски, а не по-французски. До Герцена-эмигранта русское политическое рассуждение всерьез — точно ломовая усталая кляча силится вывезти в гору тяжелый воз (Надеждин, Чаадаев, Киреевский), а русская политическая шутка — словно отворила дверь в лакейскую, и пахнуло оттуда потным смрадом (Сенковский, Воейков).

Потребность в новом журнальном языке— гибком, непринужденном, естественно, без элемента нарочности, ясном, метком и в то же время не распущенном — была насущная. Десятки писателей пытались удовлетворить ей и найти этот новый язык, но он не дался ни Карамзину, ни Шишкову, ни Каразину, ни Марлинскому, ни Полевому, ни Булгарину, ни Сенковскому, ни Гоголю (несносно напыщенному, как скоро он переходит в теоретическое — воистину уж — вещание), ни Хомякову, ни К. Аксакову. Один Пушкин знал и этот секрет, но он не был публицистом по натуре и привычке и оставил этот дар свой в забросе, лишь несколькими блестящими отрывками показав, что и в этой области литературного языка он мог бы явиться таким же решительным реформатором, как в других. В официальных же своих выступлениях и он раб прошлого.

Обычай писательской нарочности карамзинского деланного тона, и на нем висел свинцовым грузом. И его яркое слово тянул к земле и затуманивал неискренностью выражений, придуманностью оборотов мутный язык-тяжеловоз, который иногда, видимо, так надоедал Пушкину, что он предпочитал быть сухим, как рапорт, лишь бы уклониться от нестерпимой условности и скованности прозаической речи тогдашнего „хорошего слога".

 

 

Еще по теме:

А. И. Герцен. К 105-й годовщине со дня рождения (март 1917 г.)

А. И. Герцен. К 105-й годовщине со дня рождения (март 1917 г.). Часть 2

А. И. Герцен. К 105-й годовщине со дня рождения (март 1917 г.). Часть 3

А. И. Герцен. К 105-й годовщине со дня рождения (март 1917 г.). Часть 4

 

 

 

 

Категория: История искусства | Добавил: nik191 (07.04.2017)
Просмотров: 40 | Теги: А. И. Герцен | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz