nik191 Воскресенье, 30.04.2017, 15:49
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Дневник | Регистрация | Вход
» Block title

» Меню сайта

» Категории раздела
Исторические заметки [203]
Как это было [335]
Мои поездки и впечатления [26]
Юмор [9]
События [52]
Разное [12]
Политика и политики [25]
Старые фото [36]
Разные старости [26]
Мода [225]
Полезные советы от наших прапрабабушек [226]
Рецепты от наших прапрабабушек [176]
1-я мировая война [1268]
2-я мировая война [97]
Русско-японская война [1]
Техника первой мировой войны [270]
Революция. 1917 год [112]
Украинизация [13]

» Архив записей

» Block title

» Block title

» Block title

Главная » 2017 » Март » 23 » Русская революция (Записки - часть 2)
07:50
Русская революция (Записки - часть 2)

 

По материалам периодической печати за 1917 год.

Все даты по старому стилю.

 


„Революция—скрижаль нового закона, водворившего право во имя человечества”.
Минье.

 

III


„ДЕЛО ГОСУДАРЕВО”

На Бассейной улице стояла рота преображенцев с пулеметом, посланных на усмирение. Народ обступил солдат. Из разговоров, из тона голоса, по лицам солдат можно было видеть, что никого они усмирять не будут, и только и ждут тех, кого посланы усмирять, чтобы присоединиться к ним.

 

 

Бледный офицер, видимо, очень сильно волновался. То отойдет от солдат и долго всматривается вдаль, то направится к панели.

— Господа, попрошу вас, — обращался он к публике. — Не толпитесь.
— Да вы, господин офицер, не расстраивайтесь! — отвечали ему. — Мы не мешаем!
— Вы мешаете проходить по улице.
— Проходящих нету.
— А!

Офицер сделал вид, что вполне удовлетворен ответом, и отошел.
Старик, в фуражке с бархатным зеленым околышем с кокардой, говорил солдатам:

— Мне передавали из достоверного источника, что вызвана дикая дивизия.
— И што?
— Н-ну, как что? Дикая дивизия — м-м... так сказать, может...

Рослый преображенец усмехнулся.

— Пущай придет! Кавалерия напротив пехоты без никаких последствий, ежели у пехоты, скажем, автомобили и пулеметов, сколько вам угодно.

Старик с кокардой замялся.

— Я, конечно, вполне согласен и понимаю, но ведь царь может с фронта послать войска...
— Они такие, как и мы. Теперь, скажем, мы с народом, теперь против народу стоять невозможно. Не такое время.

Преображенец говорил сурово, сдвинув брови, голосом твердым и ясным. И в этих двух лицах, в солдатском и в старческом, чиновничьем, почудились мне — Россия и Петербург, Россия, все поставившая на карту, свою жизнь, и Петербург, привыкший ждать высочайших „повелений”.

А пулеметы трещали за домами безостановочно, будто частый град стучал по железной крыше.

 

 

Весь этот день во всех концах города раздавались выстрелы, но народ по-прежнему наполнял улицы. И когда мне потом приходилось слышать: „ах, мы пережили такие ужасы”, я знал, что это было так оттого, что „пережившие” сидели в своих квартирах. На улице не было страшно. Можно было упасть убитым каждую минуту, но страха смерти не было, даже мысли о ней не было. Первую минуту жутко звучали выстрелы, а потом ничего. Даже научились различать, из винтовки ли стреляют, или из револьвера, обыкновенный ли пулемет или поставленный в блиндированный автомобиль. На улице я видел очень много женщин и много детей, и это придавало особенную значительность тому, что происходило в Петербурге: общее дело, дело всех от мала до велика, народное дело.

У Обуховской больницы, окрашенной мутно-кирпичной казенной краской, у ворот черной стеной стоял безмолвный народ. Время от времени подкатывали санитарные автомобили. Распахнется задняя дверца, и на носилках выносят то стонущего, окровавленного человека, с гримасой боли и муки на лице, то пронесут в толпе неподвижное тело, сраженное на смерть пулей императорских слуг. Когда проносили таких, безмолвных, с холодной, суровой печатью смерти на бледном лице, — люди, стоявшие у ворот, снимали шапки и крестились.

Тихо спрашивали шоферов:

— Откуда?

И те угрюмо отвечали:

— С Литейного моста.

Или:

— С Лиговки.

С Лиговки привезли очень много. Там городовые засели в огромном доме Перцова и на улице, против дома, поставили пулеметы. Оттуда многих привозили.

 

"Фараоны" с пулеметом на чердаке дома.

 

Вынесут из автомобиля, глухо стукнет захлопнувшая дверца, словно пасть закроет, и снова мчится автомобиль, оставляя после себя в воздухе струйку синеватого дыма.

Из-за Царскосельского вокзала шли серые ряды солдат, ощетинившиеся штыками. И неизвестно было: друзья это или враги? Шли они быстрым шагом, безмолвно, и только топот их слышен был, тяжелый и глухой.


IV


НОВАЯ ЗАРЯ

Было в эту ночь такое чувство, как в Пасху; недоставало только звона колоколов. По темным улицам шли люди, шли без конца, возбужденные, радостные. Угрюмые, стояли дворцы. Петербург, — не Петроград, выдуманный Николаем II, — а Петербург, „Петра творенье”, насыщенный историей, смотрел в эту ночь в темные окна елисаветинских, екатерининских и александровских домов на торжество „народного действа”.
Временами то там, то сям раздавались одиночные выстрелы: стреляли в воздух.

Казалось, что в эту ночь в улицах должны витать тени Белинского, Чернышевского, призраки декабристов. Совершилось то, чему при жизни отдали они свой ум и свое сердце и жар души своей.

 

 

Изредка в темной дали зарождался глухой гул; ближе слышнее — автомобиль едет. Промчится без огней, с иглами штыков, высунутых в окна, или — тяжелый грузовик, полный народа, с красным флагом впереди — и затихнет за каменными громадами, в темных коридорах улиц.

Тьма постепенно, незаметно расплывалась. Наступил день, первый день свободы.

 

 

Ранним утром по улицам мчался автомобиль, разбрасывая печатные листки. В них сообщалось, что избран исполнительный комитет Государственной Думы, напечатаны были телеграммы Родзянко, адресованные императору и главнокомандующим.

Начиналась новая, особенная жизнь.

В полдень я был у Государственной Думы. Шпалерная улица переполнена народом. Пробираться надо медленно. Стоят автомобили с красными флагами, кареты Красного Креста; куда ни глянешь — стена народа: солдаты, штатские, женщины, шляпы, платочки, котелки. На черном фоне рдеют красные ленточки, красные бантики, банты, розетки, перевязи.

 

 

Слышу разговор. Востроносый гражданин, в примятом картузе, оживленно говорит своему соседу, толстому лавочнику, по виду.

— Штульмера привезли... Сам видел... Сидит, немецкая сволочь, глазами лупает, и из себя бледный такой, паршивый.

Глазки востроносого гражданина сияют, бегая, оживлены. Лавочник поглаживает коричневую, с проседью, окладистую бороду.

— Ишь, ты, изымали!
— Солдаты, значится. Нашли — ну и — понял-те! Одно слово — просто!
— Бра-атцы! — воскликнул, захлебываясь, кто-то в толпе. — Митрополита! Митрополита везут! Питирима!

Медленно приближался к толпе, возвышаясь над головами, лакированный, блестящий верх автомобиля.
Люди расступились, заглядывая в окна. Рядом с шофером сидел солдат с винтовкой. Резкие гудки...

Автомобиль совсем рядом... Проплыло окно автомобиля и внутри, среди солдат с винтовками — знакомое, седобородое лицо в белом клобуке с бриллиантовым крестом, бледное, как белый креп клобука, застывшее, со стиснутыми плотно губами, с глазами испуганными и тревожными.
Автомобиль въехал в ворота.

 


Встреча представителей нового и старого режима

Министр юстиции А. Ф. Керенский объявляет председателю Гос. Совета Щегловитову об аресте его

 

А востроносый гражданин, потягивая носом, рассказывал лавочнику:

— Ихней, значит, одной компании, штульмеровской... (штюрперовской). За одно!.. — И в восхищении прибавил: — Нонче — просто: пож-жялте — и без никаких! Подожди, — востроносый гражданин понизил голос: — царя еще возьмут!

Лавочник быстро оглянулся по сторонам.

— Ты... потише...
— Ничего, голубь, было потише! Теперь погромче можно: много антиреснее выходит..
— А чего это пушка стоит? — полюбопытствовал лавочник, указывая на орудие, стоявшее у ворот.
— Юнтеры присягу принимают.
— Пушка-то зачем же?
— Без пушки им никак невозможно. Из ее стрелять учутся. Ну — и приволокли. Со всем, стал быть, струментом!
— Скажи, пожалуйста!

Снова предостерегающие рожки автомобиля. Провозят в Думу какого-то штатского под конвоем.   

— Кто? Кто? — раздается со всех сторон.
— Протопопов!
— Нет, это с бородой. Щегловитый, что ли?
— Кто их там разберет! Жулики! Зря не потянут. Знают, кого за зебры!

Издали доплывают стройные, звонкие звуки Марсельезы. Солдаты идут к Думе.

Сияет солнце, — больно глазам смотреть. Кругом праздничные лица, давка, толчея, как на ярмарке в первый день.

Прибывает народ со всех сторон. Из Таврическаго дворца выходят юнкера Михайловского артиллерийского училища.

Впереди идет генерал в серой шинели, черноусый, молодой. Заметно, что шинель толстит его. В петлице у него красный бантик.

Юнкеров встречают бесконечным громким „ура”. И все время, пока они рядами, по два, проходят в ворота, на Шпалерной не смолкает „ура”.

Кое-как пробираюсь дальше. Сквозь ограду виден сияющий на солнце, снегом запушенный, обледенелый Таврический сад. Черные галки ходят по мерзлым аллеям. Озеро, покрытое льдом, сверкает будто круглое серебряное блюдо, брошенное в снегу.

А по Таврической улице к Думе идут без конца праздничные толпы, едут автомобили с солдатами и милиционерами, несущими охранную службу в городе.

— Дорогу, товарищи, дорогу! — кричит в толпе кто-то.

Идут солдаты с винтовками, окружая несколько человек в штатском. Это — городовые, снятые с крыш и чердаков у Николаевского вокзала, где они устроили пулеметные засады.

Один городовой, в новом штатском пальто с барашковым воротником, без шапки, но в сапогах бутылками идет, положив правую руку на грудь. Лицо его, бледное, с светлыми усами, выражает покорность судьбе. Виски его светят сединой, и седина, эта рождает какое-то особенное, сложное чувство. Мне не было жаль, когда везли в Думу министра; мне не было бы жалко, если бы при мне разорвали Протопопова. А этого слепого, темного городового, расстреливающего из пулемета своих братьев, этого — мне жалко.

Другой городовой был в очень странном костюме: синие штаны, какие обыкновенно носят городовые, подпоясаны пестрым ситцевым платочком. Вместо мундира — женская синяя с разводами кофта. На плечах — желтый платок. Этот переоделся бабой, думая скрыться, но солдаты нашли его, узнали и забрали. В пути с него свалилась юбка — и он шел в толпе — полумужчина, полуженщина, вызывая насмешливые улыбки и остроты людей.

У Николаевской военной академии в толпе быстро прокатил блиндированный, зеленый автомобиль — и вдруг будто часто-часто стали бить в огромный турецкий барабан — забухали выстрелы и закрякали пулеметы.

Стреляли в нас откуда-то сверху.

— Это автомобиль стреляет, — сказал кто-то.
— Да нет! Автомобиль же с красным флагом.
— Нет, без флага!
— Да я сам видел!
— Я тоже сам видел.
— Не теми глазами смотрели!
— Так-так-так-так, — трещали пулеметы.

Я вошел со всеми в подворотню большого дома.

— Держись ближе к стенке! — крикнул кто-то.

Трескотня продолжалась. С тонким протяжным визгом пролетело в воздухе несколько пуль. И потом стихло.
Снова по улице идет праздничный народ, идет стеной, будто ничего не случилось и не было никакой стрельбы. Певуче пел рожок санитарного автомобиля, увозивший убитых и раненых. И в этом не было ничего страшного и жуткого и о смерти нисколько не думалось в этот великий, такой сияющий, такой солнечный морозный день, будто вытканный весь из золотой и серебряной парчи с красными шелками.

 

 

Окончание следует

 

 

Еще по теме:

 

Революция. 1917 год. Предисловие

.............................................................................

Революция. 16 марта 1917 г. Из газет и журналов

Революция. Подробности отречения и ареста Николай II

Революция. Несколько подробностей петроградских событий

Русская революция (Записки)

Русская революция (Записки - часть 2)

Русская революция (Записки - часть 3)

 

 

 

Категория: Революция. 1917 год | Просмотров: 44 | Добавил: nik191 | Теги: революция | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
» Календарь

» Block title

» Яндекс тИЦ
Анализ веб сайтов

» Block title

» Block title

» Block title

» Статистика

» Block title
senior people meet contador de visitas счетчик посещений

» Новости дня

» Block title


Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz